И наркотики, и ломка

***

      Потная кожа. У Хиггс потная кожа всегда, когда они вот так — вдвоем. Нет, это не смущает. Давно уже не было того, что могло бы смутить. Хиггс не целая, Хиггс шепчет это ей на ухо — выдыхает под касаниями и точечным нажатием. Хиггс никогда не бывает достаточно.       Легче принять, чем пытаться бороться.       Странно, что Сэм не считает это чем-то противным. Странно — говорит Хиггс и режет ее кожу по центру, между грудями. Сэм и сама не знает, почему не считает. Это просто есть — почему оно должно быть противным? Она задаёт этот вопрос Хиггс вслух, а в ответ слышит только смех.       Смеха в жизни Сэм в последнее время очень много.       Хотя сама она улыбается не очень то часто.       В порядке вещей, сладенькая, кто-то должен все уравновешивать, — утверждает ее подсознание почему-то голосом Хиггс. Сэм не сопротивляется. Сэм важно знать, что она удовлетворяет её в полной мере, иначе это было бы бессмысленно.       Поцелуи ласкают потную кожу и Сэм действительно с этого не мерзко. Ей даже почти не страшно, когда Хиггс под ней дёргает. Повышенной чувствительностью Хиггс похвастаться не могла, но точно страдала от тактильного голода — так для себя рассудила Сэм.       Больше не удивлялась, когда тело под ней крупно вздрагивало и выгибалось в попытке схватить ещё, вобрать поглубже.       Никто не мог дать Хиггс то, что могла она.       Мягкая текстура, вкусный запах, горячая температура. Привычная расстановка, когда у Хиггс краснеют глаза от наркотиков — в частности. Их в этом мире не особенно много, но заказать и найти можно без помощи хиральной сети, если знать у кого.       К сожалению, Хиггс знала.       К сожалению, это, кажется, было единственным, о чем она знала в такие моменты.       Где-то когда-то — ещё в прошлой жизни, при живом муже — Сэм читала про такое. Ломка, в которой Хиггс становилась ещё более нетерпимой, чем прежде. Это не было тем, с чем Сэм не могла бы свыкнуться — она терпеливая и стойкая, как ей говорили —, но Хиггс. Она, вроде бы, и не пыталась.       Когда Сэм в последний раз намекнула ей ничего не искать, Хиггс чуть не выцарапала ей глаза.       Сейчас у Сэм осталось только пару мелких, глубоких рубцов под ними — едва заметных в сравнении. В качестве напоминания Хиггс иногда на них надавливала. У Сэм не было уверенности в том, чего она добивалась.       Шрамы, оставленные Хиггс, никогда не болели.       Наверное, Хиггс об этом догадывалась.       Наверное, Хиггс не хотела в это верить.       Скользкий и жаркий язык трогает вокруг соска, мокрый рот сжимает. Сэм задыхается и жадно прижимает ее ближе, двигаясь пахом вдоль бедра. Хиггс крепкая — крепче, чем выглядит — и умеет сжать до боли в рёбрах. Не сжимает. Трётся сопливым, красным носом об оставленный собой порез и сильно облизывает.       Больно, — думает Сэм, — ей, скорее всего, больно.       Ноздри у Хиггс изнутри выжжены ее же лекарством. Иногда Сэм зажимает их и губы, не позволяя ей вздохнуть. Она никогда не останавливает — не в полную силу.       Пот просачивается везде и он чаще холодный, но кожа от него такая же влажная.       Что-то подсказывает Сэм, что там, между ног, Хиггс влажная не поэтому.       Пальцы двигаются трепетно и нервно, раздвигают половые губы с неопределенным хлюпающим звуком. Хиггс хихикает — Сэм сосредоточенно хмурится. Складки ниже у Хиггс горячие — не такие, как сама Хиггс.       Почти раскалённая от того, насколько холодная.       – Давай-давай, давай же, Сэмми, не тяни, малышка, ну, пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста, ты же знаешь, как хочется, сахарок, ты же знаешь? - взбалмошенный шепот едва можно разобрать. Сэм щурится и широко ведёт тремя пальцами, собирая смазку, собирая так много смазки, сколько вообще может. - Ты, б-блять, такая дрянь, ебаная с-сука, Сэм, ненавижу тебя, ненавижу, когда ты тянешь, не-на-ви-жу-у, - Хиггс завывает и скулит ей в шею, стоит толкнуться фалангами немного дальше.       Порой она бывает невыносима.       Вряд ли Сэм это хоть чуть-чуть не нравится.       Внутри Хиггс такая нежная, что страшно лишний раз задеть. Принимает легко, раздвигает и сдвигает жилистые бедра, будто в судороге. Она выглядит такой нуждающейся, что Сэм хочется замереть и затаить дыхание. Вместо этого Сэм двигается.       Больной Хиггс больше не выглядит, и Сэм не жалеет — засаживает сразу два пальца по костяшки, спускаясь, целуя напряжённо поджавшийся живот.       Страшно, что Хиггс всегда ожидает нож в спину. Страшно, что часто Хиггс выбирает всадить его сама — до того, как Сэм успеет опомниться. В момент уединения этого обычно не происходит. Сэм никогда не видела ее такой искренней вне постели, вне секса или, хотя бы, короткого, скудного петтинга.       Пожалуй, это остаётся и останется единственным, что Сэм в ней по-настоящему ненавидит.       То, как подушечки натирают дальнюю, ребристую стенку изнутри вряд ли можно назвать местью: Хиггс жмурится и тонко стонет. Немного завывает, когда Сэм намеренно царапает ее ногтями.       Нет, вообще-то, Хиггс не падкая, но все равно почему-то поддается вперёд и шепчет горькое, открытое ябольшенемогу Сэм под ухо, цеплясь губами за проколотую мочку, вбирая в рот и чувствительно задевая зубами.       Браться полагать, что именно она имела в виду, Сэм не берется.       А тайные — свиду — поползновения руки Хиггс пресекает, отталкивая с звонким, может быть, болезненным шлепком. Прямо до короткого и сбитого хныканья. И злого взгляда исподлобья — Сэм отстраняется, улыбчиво щерясь.       – Потрогай... П-подрочи мне клитор немножко, - она глотает звуки и всхлипы, ненасытно подвигаясь тазом вперёд и вверх, пока Сэм не прижимает ее к кровати за низ живота, - да пошла ты, шлю-, - жалкие попытки в возражения вызвали бы смех.       Дело в том, что Хиггс не возражает.       По сути, это она изначально правит балом — и почему-то (почему?) строит из себя, по ее же мнению, целку.       Сложно сообразить, что творится у нее в мозгах. Сложно, ровно до того момента, как Сэм начинает попадать, а она — приближаться. Больше Хиггс выражения не подбирает. Удивительно, что она вообще это делает в другое время. Сэм не вслушивается, но слышит огрызки обрывистых фраз, вопросов и мольб, адресованных, похоже, и не ей вовсе.       Злость вскипает под кожей резко и необоснованно. Лёгкие липко обхватывает горчащая на корне языка ревность.       Беспорядочные толчки и колючий в предположениях разум смешиваются в одно, и Сэм, глухо поскуливая, вгрызается ей в тонкую кожу на плече. Убирает руку с живота Хиггс и дрочит себе насухую. И это было бы неприятно, если бы не было — так быстро. Окутывающе. Громко и тяжело.       Мир будто бы сжимает Сэм всем собой на секунду-другую.       Тело все ещё потряхивает, когда она находит в себе силы открыть глаза.       И Хиггс рядом, перед ней — под ней — выглядит капризной. Растерянно, слепо смотрит сквозь выступившие скорее неосознанно слезы. Сэм слизывает их с ее щек и продолжает двигать замершей — наверное, не вовремя, со всем неправильно, ненужно — рукой, лепечет тихие, скомканные извинения.       Хиггс посылает ее на хуй, когда кончает.       Не остаётся ничего другого, кроме как пообещать — обязательно.       Кожа у Хиггс потная, но, наконец-то, теплая. И Сэм практически не бесит то, как быстро она отстраняется через пару минут.       – Мне надо ещё, - глаза у нее — бешеные — лихорадочно осматривают комнату. Сэм закрывает свои предплечьем и указывает куда-то на белый, вылизанный до блеска стол. Хиггс неожиданно долго молчит, а спустя какое-то время нависает и целует её около губ.       Ты замечательная, — хочется сказать Сэм. Она сглатывает и даёт ей отстраниться, уйти холодными (всегда холодными) ступнями по холодному полу. После очередного "ещё" Хиггс все начинается снова.       Сэм повторяет себе, что это — в последний раз.