Лебединое озеро

— Сладость или гадость? Перед Чонгуком, открывшим дверь дома после прозвучавшей уже в который раз за день трели звонка, показался парень. Его внешний вид не особо отличался оригинальностью и состоял лишь из огромного черного плаща с капюшоном, не позволяющим рассмотреть лицо, вкупе с басистым голосом и комплектацией тела вполне взрослого человека, он вызвал у Гука непроизвольно поднятую в непонимании бровь. — Слушай чувак, у тебя детство в заднице заиграло? Потому что за мелких, что целый день ломятся в мою дверь, уж прости, я тебя не приму. Стырь у кого-нибудь из мешка конфетку и иди домой. Чонгук правда ничего не имел против хэллоуина, он и сам в детстве любил клянчить конфеты у взрослых за произведенное оригинальностью его костюмов впечатление, но дети нынче совсем иные: сколько раз за сегодня Гуку нагрубили, порой приходя и вовсе без намека на какой-либо образ, он и не брался считать. Только собравшись захлопнуть дверь перед незнакомцем, он снова слышит: — Сладость или гадость? …Делает глубокий вдох и достает из кармана толстовки конфету. — Перестань звучать как заезженная пластинка, — звучит раздраженно, — бери конфету и проваливай. Чонгук протягивает сладость в обертке, лишь сейчас замечая, что у парня перед ним нет ничего похожего на мешок, поэтому лишь ждет, когда у него заберут предложенное. Видимо, соседи не настолько бесхребетны, как он сам, раз парень за весь день не собрал ни одной сладости. Конфета наконец оказывается в руке незнакомца, а на его губах, что единственными виднелись из-под черной ткани капюшона, расцвела улыбка, больше смахивающая на оскал. Дверь перед ним теперь все же захлопнулась. Чонгук решил, что на сегодня его хватит, да и пополнять запасы чужих мешков ему уже нечем. Время близилось к полуночи, значит, детей и не должно быть на улицах, а взрослые как раз вываливаются из своих убежищ, не чтобы поклянчить конфетки, но чтобы, возможно, на ночь тоже почувствовать себя детьми, прогулявшись по улицам, пропитанными атмосферой той самой жуткой сказки с монстрами под кроватью, правда спустя года уже без тремора от страха, а ради смеха под градусом алкоголя. И Гук от них не отличается, спустя час выходя из дома на встречу с друзьями. Идя по темным улицам, освещенным лишь гирляндами на соседских домах и стоящими в их же дворах тыквами с пустыми глазницами, он не скажет никому, что, вероятно, всего на секунду к нему пришло настораживающее осознание того, что по дороге он не встретил ни единой живой души, и что может дернулся слишком сильно, когда тупая игрушка в виде привидения в чужом дворе слишком неожиданно и зловеще засмеялась, или что по коже пробежались предательские мурашки, когда в дальних домах резко потух свет, а следом так же резко включился. Атмосфера этого праздника никого не оставит равнодушным. Но все это было в нем всего на секунду, о которой он благополучно забыл только тогда, когда увидел силуэты возле знакомого дома. — Какие люди! Мы уж думали, ты не придешь сегодня. Чимин, находившийся на улице и заметивший пришедшего Чонгука, подходит к нему и крепко обнимает, чуть не проливая какую-то бурду в пластиковом стаканчике. Он уже явно подвыпивший, очевидно, как и все находящиеся на территории двора и дома, откуда гремит музыка из колонок. — Да, бро, извини, мы тут уже начали без тебя, — говорит Намджун, подошедший за Паком. — Да, как-то я припозднился, — отвечает Гук, бегая глазами в этот момент по убранству двора, мало чем отличающемуся от десятка других, мимо которых он прошел на пути сюда. — Правильно, что пришел, сейчас выпьем, и будет весело, — Чимин, придерживая его за плечо, повел в сторону дома, пока Джун все так же следовал рядом. Это оказалось действительно неплохой идеей, особенно после нескольких эксклюзивных шотов от подрабатывающего сегодня бесплатно барменом — Юнги. Музыка казалась уже не такой громкой, в то время как Чонгук покачивался в такт ритму, сборище собравшихся здесь людей — не таким раздражающим, а парень, что весь вечер поглядывал на него из-под черного капюшона своими в цвет тряпки глазами — не таким пугающим. Чонгук обернулся, а его сердце предательски участило пульс. В углу никого не было. Что-то коснулось его спины, и он испуганно дернулся, оглядываясь через плечо. — Ты чего такой зашуганный? — это оказался Чимин, — тоже атмосфера светящихся тыкв влияет? Это я делал! Намджун тоже теперь дергается и говорит, что эти тыквы на него пялятся, — пьяно смеется друг, и по этой пламенной речи Гук понимает, что еще недостаточно пьян, чтобы полностью отпустить себя и перестать дергаться от всей этой угнетающей атмосферы светящихся тыкв, как выразился Чимин. Он не будет отрицать, что каждую подобную ночь тридцать первого октября он чувствует себя некомфортно, без того известного из детских воспоминаний сковывающего тело страха, но с тревогой, что не дает расслабиться. На кого бы не повлияли эти изуродованные декорациями дома и гримом — люди, освещенные огнями свечей в темноте улицы. Пак, из уст которого еще минут пять вырывался пьяный бред, затерялся в толпе, а в организм Чонгука поступило еще две, на этот раз ядерных, порции шота от Юнги, что на удивление пьяным не казался от слова совсем, хоть и выпивал на ровне со всеми. По телу разлилось необходимое тепло, и разум поплыл. Гук не знает сколько времени прошло, и сколько раз стаканчик из дерьмового пластика был наполнен непонятной бурдой с подачи Мина, но вот он находит себя сидящим на барной стойке, ощущая чужие руки на своей талии, как и чей то язык у себя во рту. Приятно. Пьяному Чонгуку настолько приятно происходящее, что в джинсах становится тесно. Тело напротив начинает действовать настойчивее, спуская руки до его ягодиц, и притягивает к себе ближе, так, чтобы стало понятно, что тесно в штанах не только у Гука. Эта страсть отчего-то ощущалась бережно. Его хотели, но не так словно поддались разовому порыву, а так, словно добрались до давно желанного, и в страхе держали крепко, будто боясь отпустить. До пропитанного спиртом сознания медленно доходит, к чему ведутся подобные манипуляции, отчего Чонгук решает отстраниться на секунду, чтобы позволить себе вдохнуть, покидающий его кислород. Мутным взглядом он цепляет серые пряди, опухшие от поцелуев губы и цвета глубокого черного, словно та пугающая, прячущаяся по углам ночных улиц тьма, глаза. Лицо перед ним озаряет знакомая улыбка, смахивающая на оскал. Она же копирует свое отражение в чужих расширяющихся зрачках, наполняющихся страхом. Сердце в этот раз останавливается на мгновение, чтобы снова с рекордной скоростью участить пульс. И собственное тело действует по тому же принципу. Оно цепенеет. Чтобы потом дернуться в испуге. Гук жмуриться, чтобы следом распахнуть веки. Картинка перед глазами становится четче, а чужой голос доносится словно из-под толщи воды: — Все в порядке? Это был Юнги. Никаких серых волос, исключительно черные, и никаких пугающих своей тьмой глаз, обычные карие, смотрящие с беспокойством. Чонгук дышит прерывисто, все еще пытаясь прийти в себя. Это всего лишь Юнги. И данная мысль повторяющаяся как мантра в голове немного помогает уйти испугу, но на его место приходит непонимание. — Почему мы целовались? — Потому что оба этого хотели, разве нет? Надежда в глазах напротив дает в голове место осознанию, правда, легче от этого совсем не становится. Он знает Юнги не очень хорошо, лишь как знакомого друзей, но сейчас Чонгук узнал его ближе, намного ближе, чем следовало бы, и это приносит за собой нежеланный дискомфорт, что по ощущениям увеличивается вдвойне, когда в чужих глазах что то разбивается. Руки, удерживающие Гука за талию отстраняются. Чужое тепло теперь становится далеким. Потому что Чонгук остается сидеть на кухонной барной стойке один. Кажется на полу остались лежать осколки чьей-то надежды.

***

Вместо мозга череп становится наполнен ватой, отчего думать рационально является невыполнимой задачей на данный момент. Чонгук разберется со всем позже, правда. Сейчас он проводит ладонями по лицу и думает, что ему стоит охладиться. Видимо, он сильно перебрал с алкоголем, раз ему везде мерещится лицо, которое в жизни не видел, и взятый из неоткуда страх, появляющийся в эти моменты лишь больше настораживает. И Юнги. Откуда он мог знать, что человек, с которым на протяжении всего знакомства, Чонгук перекидывался лишь примитивными фразами, — испытывает к нему чувства? Это добавляет к вате стекло, отзывающееся болью в голове. Прохладная вода помогла немного остудить сознание. В грязном зеркале ванной комнаты Чонгук отметил бледность и усталость своего отражения, что совсем не вязалось с обыденным потрепанным внешним видом после тусовки. Ощущение словно его закинули в барабан стиральной машины и поставили на отбеливающий режим, теперь он близок к чистому белому по цвету кожи и мятому состоянию белья после стирки. Гук умылся еще пару раз, и, когда открыл глаза, не увидел абсолютно ничего. Вокруг стояла тьма, и он застыл вместе с ней. Тело вновь оцепенело, источая страх. Под громкий звук своего пульса, что звучал в ушах и еле слышное дыхание Чонгук на ощупь направился к двери. Пальцы наконец дотронулись до ручки, и именно в этот момент дверь сотряслась под ударами с той стороны. Он в страхе отскочил от нее, хватаясь за сердце, что наровилось выскочить из груди, пока стуки продолжались доносится до его сознания. — Чонгуки, открой дверь. Чей-то глубокий голос послышался из неоткуда, но словно со всех сторон одновременно. Он раздавался эхом в небольшом пространстве, не позволяя от себя спрятаться, отчего внутренности сковало от испуга. Оглушающий звук ударов об дерево не прекращался. — Открой дверь, Чонгук. И снова стук. Грохот. Голос. Чонгук чувствовал, что сходит с ума. Его тело захватил настоящий всепоглощающий ужас. Он замер без возможности сделать лишнее движение в страхе, что дверь откроется. Больше не слышалось ни музыки, ни разговоров, ни мыслей. Его окружал только страх, тьма и голос, звучащий из недр самой преисподнии. Чонгук ощутил словно что-то его коснулось, но сил дернуться не было, он лишь зажмурил глаза в надежде, что этот кошмар наяву скоро закончится. Его трогали повсюду, будто фантомные руки касались волос, запястий, лица, пальцами проходились по позвонкам, оставляя вместо мурашек иголки. В голове звучало лишь « прекрати, прекрати, прекрати…», но нечто находилось вокруг, не желая Чонгука отпускать. Ручка двери несколько раз дернулась, и этот звук ввел его в мандраж. — Ты все равно уйдешь со мной. — Уйдешь. — Ты уйдешь. От напора голосов мозг принял команду заткнуть уши трясущимися руками. — Уйдешь со мной. — Чонгук, открой же дверь. И дверь вскрылась. От силы чужого удара все резко прекратилось. — Чонгук, что случилось? — прозвучало громко и обеспокоено. Это был Юнги. — Чонгук? — прозвучало теперь тихо и настороженно. Сам Чонгук никак не мог очнуться от ужаса. Его трясло. Ему было страшно. Ему хотелось плакать навзрыд, убежать подальше от этого места, хотелось закричать от страха. Но все что он мог, это стоять, ведь собственное тело ему не поддавалось. До слуха снова начали доходить пьяные разговоры и тяжелые басы музыки из колонок. Приложив огромные усилия, чтобы раскрыть веки, он увидел свет из коридора, попадающий через открытую дверь в ванную, на пороге которой стоял Мин. В его глазах явно читалось непонимание вперемешку с беспокойством, казалось он не мог оценить ситуацию, чтобы понять, какие действия следует предпринять в сторону Гука, чей тремор был заметен невооруженным глазом. Трясущиеся губы открывались, чтобы что-то сказать, но из уст не выходило и звука. — Что? — его попытались расслышать. — С-свет. И услышали, так как в следующую секунду в комнате появилось освещение с подачи Юнги. Чонгук вздрогнул, когда ощутил прикосновение на запястьях, но успокоился, когда понял, что это был подошедший ближе Мин. Тот аккуратно прошелся ладонями вдоль чужих рук несколько раз, словно в попытке согреть. Но Гуку не было холодно, ему было страшно, и кто бы мог обезопасить его сознание, так же, как мог обезопасить тело. Неизвестно сколько прошло времени их молчания, пока Юнги не заговорил: — Я нигде тебя не нашел, и мне сказали, что видели, как ты заходил сюда. Только когда я стучал, ты ни разу не отозвался, и я начал беспокоиться. Видимо не зря. Что с тобой? — Уже все в порядке, — вышло хрипло из пересохшей глотки. Юнги не стал докапываться, а Чонгук бы не стал рассказывать, хотя бы потому что он понятия не имеет, что с ним происходит, и с ним ли, и как этим поделиться. Еще через время они спустились в гостиную, где людей стало намного меньше, а затейники в лицах Чимина и Намджуна выглядели вполне сносно, походу успев протрезветь. Оказалось время близилось к трем часам ночи, и все начали расходиться, пока Пак по мелочи пытался навести порядок. Тусовки он любил, но бардак в доме терпеть ненавидел. — Боже, Гук, ты совсем бледный, — нахмурился Чимин завидев его лицо, — перебрал? — звучит с неприкрытым волнением. — Походу, — и это все что Чонгук готов сейчас ответить. Юнги не прекращал держать его за руку, и возможно, это отчасти успокаивало. Чувствовать тепло живого тела и видеть с кем говоришь, — это укрепляло веру Чонгука в то, что он не потерял рассудок, когда его кожа ощущала холодные руки, а до слуха доносился голос без адресанта. Он подумал о том, что произошедшее может повториться снова, и его передернуло от страха, а в сознании поселилась тревога. Чужая рука коснулась его лба. — Ты и впрямь холодный, нужно согреться, — сказал Юнги и усадил его на диван, следом накинув на плечи Гука плед, и сам сел рядом. — Зачем ты меня искал? — почему то этот вопрос только сейчас всплыл в голове. — Я подумал, — задумался Мин, — было некрасиво с моей стороны бросать тебя, ничего не объяснив, но думаю и так все понятно, — он грустно усмехнулся, — просто чтобы ты знал, ты ничего мне не должен, и моя вина в том, что я вел себя как ребенок, надеясь на то, что ты ответишь на мои чувства, даже не подозревая о них. Извини за это. — Я не в обиде, — тихо сказал Чонгук, — просто это было неожиданно, — и поняв, что еще не готов к длинным диалогам из-за своего состояния, добавил: — Давай обсудим это чуть позже. Дом опустел за какой-то час, и в нем остались только четверо. Чонгук с Юнги сидели на диване, в то время как Чимин с Намджуном после тщательной уборки дома расселись на полу. Спать никому из них не хотелось. Гук бы сейчас ни за что не уснул по известной лишь ему причине, Юнги использовал возможность провести подольше времени с предметом воздыханий, Чимин спать не может пока в доме есть те, кого можно втянуть в развлечения, Намджун же всегда прилагается к Чимину. Именно по инициативе последнего было решено поделиться известными каждому детскими страшилками веселья ради. И это было в самом деле забавно, больше из-за смеха Пака и искаженных до абсурда историй Кима, но Чонгук действительно смог отвлечься. — А вы слышали историю про лебедей? — настала очередь Юнги рассказывать истории, и все моментально переключили свое внимание на него в готовности слушать. — В детстве я слышал легенду про озеро, что находится на окраине города. — Там где еще дом заброшенный стоит? — перебил Намджун. — Кто его не знает, там наверняка побывала вся шпана, город то небольшой, — закатил глаза Чимин. — Так вот, — продолжил Юнги, — говорят, в том доме когда-то жила страшная ведьма, но страшная она была не из-за внешности, а из-за сил, которыми обладала. Ведьма держала в страхе все поселение, и никто не осмеливался подходить близко к ее владениям, ведь были случаи, когда смельчаки, в желании доказать бесполезность ведьмы, пропадали, лишь ступив на ее территорию. Люди, познавшие беды жизни, считали, что так ведьма наказывает их за проступки, и молились ей, а не богу. Они считали ее своим проклятием за прошлые жизни, прожитые под началом сатаны. Однажды, на озере, что находилось недалеко от ее дома, появилась птица неописуемой красоты. Ее осанка была гордой, перья — цвета вороньего крыла, а глаза смотрели с осознанием. Жители на озеро ходили изредко — оно находилось подле невидимой преграды к чужим владениям. Но нашелся мальчик, что проводил время рядом с водоемом каждый вечер. Он ласково трогал лебединые перья, кормил птицу крошками хлеба и, как показывает история, был заворожен чужими черными глазами. Время шло — мальчик рос, и вскоре стал парнем с завидной внешностью, что до сих пор отдавал свое внимание каждый вечер черному лебедю, а не потенциальным невестам, каких была целая деревня. Одним из таких вечеров парень снова пришел к озеру, и на свое удивление, не нашел птицы на своем привычном месте. Ее нигде не было. — Пойдем со мной, — послышался зачарованный голос со стороны. Это оказалось девушка, невиданной красоты. Ее длинные волосы были цвета вороньего крыла, а глаза смотрели знакомо. «С осознанием» понял мальчик, и не управляя собственным телом, пошел следом за ней. Она привела его в свое логово. Лебединое логово, что оказалось не домом ведьмы. С того дня мальчика никто не видел, а ведьма жителей больше не донимала. — Ага, — многословно выразился Чимин, после того, как в комнате повисло молчание, — а дальше что с ним стало? — Об этом история умалчивает, — ответил Юнги. — Пф… Так неинтересно, — за репликой снова последовали закатанные глаза Чимина. Он оглядывает каждого, смотря словно сквозь, пребывая в своих мыслях, чтобы потом выдать: — А давайте прогуляемся до дома этой ведьмы? — вышло с огромным энтузиазмом. Пока другие довольно аргументированно отрицали предложение зачинщика, у Чонгука по спине проходился холод, что заставлял передергиваться каждый раз. Каждый раз, когда речь заходила об этом доме или, когда Юнги смотрел на него слишком пристально, словно рядом с Чонгуком сидел снова не он. Было непонятно, как спрятаться от этого страха, пробирающего до костей. Рука Юнги больше не грела.

***

Под настойчиво рассматривающий его трясущееся от холода тело взгляд они добрались до этого чертого дома. Против идей Чимина не попрешь, а Юнги на удивление был очень лоялен по отношению к возникшему плану безумца, несмотря на состояние Чонгука. По дороге он не говорил ни слова. Лишь все еще держал за руку. — Здесь стоит быть осторожней — вместо озера, теперь здесь болото, — громко сказал Намджун, чтобы все наверняка его услышали. — Там можно обойти, — ответил Юнги, — я точно знаю. И это никому не показалось странным. Все втроем последовали за Мином, даже Чонгук, которому ничего не оставалось делать, кроме как следовать за своими без царя в голове друзьями. Было холодно, зябко и влажно — все стучали зубами. Гук даже на время забыл о своих внутренних терзаниях, сосредоточившись на замерзающих от прохладного ветра конечностях. Хотелось поскорее укрыться в здании, было неважно в каком. О том, куда именно они следуют, уже никто не думал. Кроссовки и кеды не были готовы к таким приключениям, как и их хозяева. Пройдя полчаса по влажной траве, сырой земле и, местами, лужам, обувь каждого превратилась в тряпку, но ноги в них наконец ступили на крыльцо давно забытого здания. Ветхое сооружение поскрипывало от ветра. Деревянные доски где-то прохудились — под ногами оказывались дыры в полу, как и на крыше. Внутри теплее не стало. Зато входная дверь вежливо прикрылась за гостями, что вошли в дом. — Это сквозняк, — проскрипел Чимин, почти так же, как только что закрывшаяся за ними дверь. — Пока ни тепла, ни веселья, может пройдемся по дому хотя бы — зря пришли что ли? — разрядил обстановку Юнги, — тут хотя бы нет ветра — согреемся, а потом пойдем обратно. Все согласно кивнули. Рука Чонгука снова оказалась у Мина в ладони. — Пошли, — прошептал тот ему на ухо. Чонгук беспрекословно подчинился. Все разбрелись по дому. Были слышны разговоры Чимина и Намджуна, скрип половиц лишь под их ногами, иногда смех, и от этого становилось проще дышать. Тело и правда понемногу согревалось, пока Чонгук под руку с Юнги обходили первый этаж. Ничего необычного. Старая прогнившая местами мебель, на кухне даже остались такие же древние, как и все в этом доме, столовые приборы. В зале был найден протертый ковер на полу и обивка с проглядывающими пружинами, как остатки от дивана. В полной темноте конечно было жутковато, но не настолько, чтобы ребята не нашли над чем посмеяться. Ступив на первую ступень лестницы, ведущей на второй этаж, Чонгук пожалел об этом, так как половица под ним опасно проскрипела и прогнулась, из-за чего пришлось быстро переступить на пару ступеней вперед — они оказались не столь хлипкими. Юнги, следующий за ним, подозрительную ступень переступил сразу же и попросил быть аккуратнее, снова взяв его за руку, чтобы потом обойти Чонгука и идти впереди. Чимин с Намджуном все еще копались на первом этаже, когда Юнги с Гуком оказались на втором. Здесь было только две комнаты — кабинет, судя по облезлому столу и поломанному стулу, и спальня. — Смотри, — окликнул второго Мин. На столе оказались какие-то записи. Бумага старая, но чернила вроде бы свежие, будто писали здесь не столетия назад, а максимум недели. — Интересно, — еле слышно пробормотал Чонгук, рассматривая рукописи явно с каким-то заклинанием. — Ни слова не понятно, — произнес вслух Юнги, передавая листы Гуку. — Ты серьезно? Здесь же все на корейском, — сказал он, на что получил непонятливый взгляд от своего напарника на эту ночь. — Ну вот же, — показывает на написанное, — здесь все понятно: «Озеро видит тебя не снаружи, Его гладь не солжет, не осудит, не тужит, Один лишь вопрос — войти или ждать, Но каждый, кто входит, теряет печать, И если ты тих — перо вспыхнет светом, И если ты был — забудешь, кем был ты при этом. Твой цвет не тобой был рожден в пелене. Он скажет, кто спит в глубине.» — Это не интересно, это странно, — отвечает Юнги, после прочитанного Чонгуком, — я все еще ни слова не понимаю, на каком языке ты говоришь? — Ты шутишь? — прозвучало возмущенно. — Да нет же. — Ладно забудем. Между ними повисло молчание, пока каждый складывал листы в стопку. Об этом моменте они обещали друг другу поговорить позже. Впереди была еще одна комната, в которую Чонгук зашел первым. Спальня показалась странной с первого взгляда. Она была ухоженной. Темно-синие стены, такого же цвета постельное белье и… перья? Перья повсюду. Черные, серые, синие. Особенно много на кровати. Кажется, словно кто-то играл в перьевые подушки или разорвал их в клочья. — Юнги? Чонгук обернулся, но за спиной уже никого не было, а дверь оказалось закрытой. Его окутало воспоминаниями и паника подкралась к горлу. Ручка двери не поддавалась. — Я же сказал, что ты уйдешь со мной. От голоса за спиной перехватило дыхание. Открыть дверь оказалось физически невозможным, как и обернуться в этот момент. — Теперь он не откроет дверь, — послышалось сзади и разбило все надежды на то, что этот кошмар снова удачно закончится. На руку, что мертвой хваткой сжала ручку двери, сверху легла вторая. Настолько ледяная и мертвецки бледная, что холод снова окутал живое мальчишеское тело. Гук закрыл глаза от поглотившего его страха. Ладонь насильно разжали, чтобы положить в нее что-то шуршащее. — Ты оказался настолько сладким, но от гадости я не удержался. Это оказалась конфета. Понял Чонгук, как только открыл глаза. Та самая конфета, которую он дал незнакомцу в плаще. От шока Гук резко обернулся и обомлел. Он зацепил взглядом серые пряди, синие от холода губы и цвета глубокого черного, словно та пугающая, прячущаяся по углам ночных улиц тьма, глаза. Лицо перед ним озаряла знакомая улыбка, смахивающая на оскал. Она же копировала свое отражение в чужих расширяющихся зрачках, наполняющихся осознанием. — Все это время, — еле раскрывая обсохшие губы, говорит Чонгук, — все это время, это был ты. Ужасно прекрасное лицо напротив подарило ему, на первый взгляд, теплую улыбку. Но ледяная рука сжала чужую теплую сильнее и резко толкнула к кровати. От неожиданности Чонгук упал прямо на постель, а перья, в которых она тонула, взмыли вверх и разлетелись во все стороны. Сверху его придавило весом чужого тела, а руки были сжаты по бокам. — Когда-то молодой ведьме не пришлось прикладывать и усилий, чтобы охмурить меня своей красотой, но за тобой же пришлось побегать. Я настолько ужасен? Этот вопрос ввел Чонгука в ступор. Хотелось прокричать «конечно!», но мозг все еще находился в стадии непонимания происходящего, как и тело все еще сковывал страх. — Зачем я тебе? Кто ты? — единственное, что удалось выдать. — Ким Тэхен, — ответили ему спокойно, — и ты пойдешь со мной. В следующую секунду его губы накрыли чужие. Без права на отказ — резко, грубо, так, словно Тэхен заполучил приз или попробовал самый вкусный деликатес в мире. Чонгук начал вырываться, что первому явно не понравилось, и тот прокусил теплые живые губы, пустив кровь, а затем отстранился. Оттенок губ Кима теперь стал похож на человеческий. — Зачем ты сопротивляешься? — недовольно спросили Чонгука. — Где мои друзья? — заспорил он в ответ. Подобный тон явно не понравился хозяину ситуации, и ледяные руки перестали удерживать его, но в следующий момент оказались на шее Чонгука. Рот сам открылся от недостатка кислорода, а чужой язык оказался внутри. Эта была пытка для мальчишки, по щекам которого полились соленые слезы, что также пробовали с наслаждением, не проявив никакого сожаления. Насытившись Тэхен отпрянул, продолжая удерживать Гука за шею. — Они уже давно забыли про это место, и больше не вернуться, — ответили нахально, а слезы хлынули лишь с большей силой, — можешь не переживать об этом. Воздуха все еще не хватало. — Я не мог коснуться тебя вне этого дома, но с их помощью, и еще больше с помощью влюбленного, — вырвалось из его глотки грубо, — в тебя Юнги, это удалось сделать, чтобы затем привести тебя сюда. Чонгук схватился за чужие руки в попытке оттолкнуть их от себя, но Тэхен был сильнее. Намного сильнее. Мозг уже переставал соображать, дыхание становилось все более прерывистым, когда его наконец-то отпустили, дав глотнуть так недостающий кислород. — Что с Юнги? — прокашлявшись и хватаясь на горло, спросил Гук. — А ты все еще не понял? — возвышались над ним, — он не понимал тебя уже когда ты читал заклинание, ты сам начал обряд. Чонгук понял, что вырываться было бесполезно, поэтому продолжил расспрашивать, пока ему давали такую возможность. — Какой обряд? Рука Тэхена коснулась чонгуковой в таком знакомом жесте, на секунду даже показалось, что она теплая, человеческая. Глаза Чонгука расширились от осознания. — Да, — на чужой голос Гук замотал головой в неверии, — все это время я вел тебя за собой с помощью него, касался тебя с помощью него, целовал тебя тоже с его помощью, — говорил он улыбаясь, — но теперь это все неважно, теперь он нам больше не нужен. Это место уже приняло тебя, нужно завершить обряд. Из внутренней стороны плаща Тэхена показался кинжал. — Нет. «Нет, нет, нет» — кричал внутренний голос, и Чонгук начал вырываться из-под чужого тела. Это не может так закончиться для него. Секундная заминка Кима, и Гук уже оказывается у двери, ручка которой оказалась все еще закрытой. Сзади послышался смех. — Ты не сбежишь отсюда. А в следующую секунду спину настигла тупая боль. Клинок все-таки достиг своей цели. Так подло — нож в спину. Но что в этом ужасе вообще было честным по отношению к Чонгуку? Он коснулся губы, по которой побежала кровь. — Я же сказал, что ты уйдешь со мной. Было последним, что он услышал, скатываясь вниз по двери. Его слез не видели родные, его хрипы не слышали врачи, о его боли не знали друзья. Он леденел в этом месте один. И наконец понял: да, все могло закончиться именно так. И закончилось. Возможно, друзья все-таки будут его искать. Возможно, его тело найдут также, как и то мальчишеское тело Тэхена столетие назад. Возможно, пройдет не один месяц. Но теперь конец страшилки о ведьме стал известен хотя бы Чонгуку, а болото стало известно тем, что на нем плавало уже не один, а два черных, как сама тьма, лебедя. И кто знает — может плавали они долго и счастливо?