Ловушка холода

Холод был не просто отсутствием тепла. Он был живым, вязким, пропитавший собой всё: скрип половиц, запах старого дерева, даже свет одинокой лампочки на кухне, дрожавший от рёва метели за окном. Он впивался в кожу ледяными иглами, заползал под одежду, шептал о безысходности где-то на задворках сознания. Антон подошёл к окну в своей комнате и прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной, кружащейся белизне. Ничего. Только ветер, вывший басом, будто голодный зверь, и бесконечный танец снежных хлопьев в свете фонаря. Где-то там был лес. Где-то там было Оно. – "Братик, я боюсь", – тоненький, как шёлковая нить, голосок донёсся из дверного проёма комнаты. Оля стояла, закутавшись в одеяло с выцветшими мишками, и смотрела на него огромными, по-взрослому серьёзными глазами. В них не было детской капризности, только чистая, незамутнённая жуть. Она видела. Видела... Она всегда видела их первой. – "Не бойся, Оль", – его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в оглушающей тишине дома. – "Это просто вьюга. Папа скоро... папа скоро придёт." Он солгал. Они оба это знали. Папа не придёт. Мама давно напилась таблеток и спала мёртвым сном. Они были одни. Совсем одни в этом заснеженном склепе, на краю света, куда, казалось, не долетит даже сигнал бедствия. И тут свет в комнате моргнул, качнулся, отбрасывая пляшущие, уродливые тени. Лампочка с треском погасла, погрузив дом в синеватый мрак зимней ночи. Вой ветра внезапно стих. Наступила звенящая, давящая тишина, страшнее любого рёва. Антон замер, сердце заколотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Он услышал это. Тихий, едва уловимый скрежет чего-то. Не по стене снаружи. По внутренней стороне двери в сени. Длинный, медленный, будто кто-то водил по дереву острым, изогнутым когтем. – "АНТОН..." – имя на устах сестры прозвучало как последняя молитва. Он оттолкнулся от окна, бросился к кровати, накрыл Олю собой, заслонив её своим телом. Его дыхание стало частым, прерывистым, пар вырывался клубами в холодном воздухе комнаты. Скрежет прекратился. И тут же раздался новый звук – тяжёлое, влажное сопение, будто огромный зверь учуял добычу. Он доносилось прямо из-за двери. Антон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он почувствовал запах – сладковатый, гнилостный, как смесь мокрой шерсти и старой крови. Ручка двери медленно, со скрипом, начала поворачиваться. – "Нет", – прошептал Антон, вжимаясь в Олю, которая вся дрожала, прижавшись лицом к его груди. – "Нет, нет, нет..." Дверь с тихим стоном отворилась. В проёме, поглощая собой скудный свет из окна, стояла Тень. Высокая, неестественно худая, с длинными, до пола, руками, заканчивающимися крючковатыми когтями. Глаз не было видно, только две точки тусклого, фосфоресцирующего света в чёрной пустоте головы. Это был не просто зверь. Это был Хозяин Леса, Холод и Отчаяние этого проклятого места. Оно шагнуло в комнату. Пол под ним слегка прогнулся, издав жалобный скрип. Воздух стал ещё более леденящим. – "Не смотри, Оля", – сдавленно сказал Антон, зажмуриваясь сам. – "Это не по-настоящему..." Но это было по-настоящему. Он чувствовал леденящий ужас, парализующий разум. Он чувствовал, как его внутренности сжимаются в ледяной ком. Это был конец. Он знал. Чудовище наклонилось, вытягивая длинную, костлявую руку. Когти блеснули в полумраке. Оля закричала – высоко, пронзительно, крик полного, животного ужаса, от которого кровь стынет в жилах. И в этот миг, в самый пик кошмара, когда коготь почти коснулся его затылка, Антон инстинктивно рванулся вперёд, закрывая сестру полностью, и закричал сам. Не от страха, а от ярости, от отчаяния, от последней, отчаянной попытки защитить. – ОТСТАНЬ ОТ НЕЁ!" Это был не просто крик. Это был выплеск всей его накопленной боли, страха, любви. Казалось, сама реальность не выдержала этого напряжения. Воздух затрепетал, зазвенел, как натянутая струна. Синий мрак комнаты пронзила ослепительная, белая, безжалостная вспышка. Антон почувствовал не удар, а полное исчезновение всего. Звука, света, запаха, холода. Абсолютную пустоту и всепоглощающий, пронизывающий до костей холод, по сравнению с которым бесконечная метель их городка казалась тёплым дуновением. Его сознание оборвалось, как перерезанная нить. День 1. Рывок. Глухой удар. Тряска. Сознание вернулось к Антону внезапно, с ощущением, что его вырвали из ледяной воды и швырнули в раскалённую печь. В ушах стоял оглушительный гул, но сквозь него пробивался другой звук – ровный, монотонный гул мотора и... смех. Весёлый, беззаботный девичий смех. Он застонал, пытаясь поднять веки. Они были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Сквозь щель ресниц ударил ослепительный, золотистый свет. Он зажмурился, потом снова медленно открыл глаза. Он сидел. Не на своей кровати, не на холодном полу. Он сидел на упругом сиденье, обтянутом потёртым кожзамом. Перед ним – спинка другого сиденья. За окном, не успевая мелькать, проплывали сосны, освещённые палящим солнцем. Ярко-зелёная хвоя, изумрудная трава, клочок безоблачного лазурного неба. Автобус. Он ехал в автобусе. Антон сглотнул ком в горле, с трудом повернул голову. Рядом с ним, прижавшись к его плечу розовой щекой и растрёпанными светлыми волосами, спала Оля. На её лице не было и тени ужаса. Только безмятежность глубокого, спокойного сна. На её коленях лежала её любимая игрушка, которую она, казалось, не выпускала из рук даже в самом страшном кошмаре. Тепло. Солнце. Смех. Пахло бензином, пылью и чем-то сладковатым, может конфетами. Он снова посмотрел на Олю, на её ровно поднимающуюся и опускающуюся грудь, на мирное выражение лица. Потом снова уставился в окно, в этот невозможный, яркий, тёплый мир, который он не мог бы представить никогда в жизни. Мозг отказывался верить. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Где мы? Куда мы попали? Где... Оно? Он медленно, будто боясь спугнуть мираж, поднял руку и дотронулся до стекла. Оно было прохладным. Лишь жар солнца проходящий через стекло, припеуал его правый бок.. И тогда по его спине, сквозь рубашку с желеткой, медленно пополз холодок. Но это был не тот, знакомый до боли холод их дома. Это был новый, щекочущий нервы холод абсолютной, всепоглощающей неизвестности.