Бесстыдник

Из них двоих настоящий бесстыдник Лань Чжань. Вэй Ин понял это еще в первую неделю совместной жизни. Он делает с телом Вэй Ина такое, что выходит за пределы самых необузданных фантазий самого Вэй Ина. А самое любопытное — это его собственные идеи. Вэй Ин совершенно уверен, что Лань Чжань не смотрел рисунки в особых книгах и вообще в руках таких книжек не держал. И весенние дома не посещал. Потому что это против правил. В этом все дело. Вэй Ин догадывается, почему так вышло, на вторую неделю. Лани славятся безупречностью, возвышенностью мыслей и поступков. Ланей не касается грязь, стекая с их льдисто-голубых ханьфу. Лани избегают вещей, которые могут запятнать сияющую белизну горных вершин, на которых они обитают, скромно называя их Глубинами. Лани слишком добродетельны, вот в чем суть. Их три тысячи правил регламентируют каждый шаг адептов клана, вплоть до сватовства и брачной церемонии; но Вэй Ин уверен — в правилах ничего не сказано о тех вещах, что происходят между влюбленными, когда те оказываются наедине друг с другом и своей страстью. Нет, конечно, где-нибудь на полках в закрытой части библиотеки наверняка хранится трактат "О супружеских объятьях" или вроде того, где надлежащим языком, с помощью изящных намеков и завуалированных сравнений описаны правила любовной битвы между мужем и женой. Но парное совершенствование двух мужчин — вещь слишком скандальная, слишком неприличная, слишком возмутительная, чтобы Лани признали ее существование. В их вершинном мире такого понятия просто нет; а значит — нет и правил. Нельзя составлять правила для вещей, которые не существуют. А значит, то, что видит Вэй Ин каждый день, подобно чуду — Лань Чжань, не скованный рамками правил, абсолютно свободный в своих порывах, поступках и помыслах. Разумеется, Лань Чжань знает, что такое стыд. Это никуда не делось, и его уши по-прежнему чуть розовеют, стоит Вэй Ину прилюдно положить ладонь на его талию или произнести нечто двусмысленное (а Вэй Ин по-прежнему умиляется этому румянцу). Но когда дверь дома закрывается за ними, Лань Чжань — может быть, впервые в жизни — оказывается не ограничен ничем в естественных желаниях собственного тела. Он не переступает запреты — их нет, он не нарушает традиции — их нет. Лань Чжань делает только то, что хочет сам, и это восхищает, изумляет и заставляет приходить в почти благоговейный восторг. Между восторгами иного, плотского рода. Вэй Ина поражает то, насколько естественен и свободен Лань Чжань вне установленных границ. Его лицо не становится оживленным и выразительным — видимо, это не изменить; да Вэй Ин и не хочет это менять, зачем? — но кажется, что смущение или неловкость этому Лань Чжаню неведомы. Он словно ощущает тело Вэй Ина своим в полной мере и точно также позволяет трогать собственное тело — будто его шея, колено или плечо продолжение Вэй Ина. Никакие рисунки, никакие фантазии не возбуждали Вэй Ина так, как обнаженный Лань Чжань, без малейшего стыда растянувшийся на ложе рядом с ним, бродящий пальцами по его бедрам, вылизывающий его за ухом или в ключичной ямке. Естество Вэй Ина мгновенно отзывается на одно воспоминание об этом. Он вылезает из бочки, вода в которой уже немного остыла, промокает мягкой тканью влажную кожу, заново скручивает растрепавшийся узел на затылке и ложится на кровать. Летний полдень за стенами дома кажется нереальным, существующим где-то не здесь; прежняя жизнь отдаляется, закованная в кристалл памяти; остается лишь настоящий момент, в котором Вэй Ин дожидается Лань Чжаня. Тот появляется почти сразу — входит с улицы, прямой, прохладный, несмотря на жару, безупречный. Ставит на столик поднос с едой для обоих, закрывает дверь — и оборачивается к Вэй Ину не Вторым нефритом клана Лань, не Ханьгуан-цзюнем, не Лань Ванцзи, а его Лань Чжанем, чей взгляд тщательно ощупывает обнаженное тело Вэй Ина, задерживаясь на его лопатках, ягодицах, бедрах… У Вэй Ина начинает звенеть в голове от предвкушения. Взгляд сменяют губы, проходясь по шее, плечам, спине. Лань Чжань целует неторопливо, вдумчиво, крепко, оставляя красноватые следы. Вэй Ин смеется от того, насколько ему хорошо. Губы Лань Чжаня спускаются еще ниже, к пояснице, к крестцу. Вэй Ин немного напрягается, его охватывает легкая неловкость, сменяющаяся полновесным смущением, когда Лань Чжань слегка разводит его ягодицы и проводит языком между. — Лань Чжань! — восклицает Вэй Ин, приподнимаясь на локтях. — М? — ровным тоном спрашивает тот буквально у задницы Вэй Ина, потому что не отвлекается от своего занятия. И то, что Лань Чжань не находит в этом ничего необычного, вдруг передается и Вэй Ину. Это он; это Лань Чжань; они принадлежат друг другу на целую вечность и за ее пределами; а значит, ничто между ними не может быть неестественным, невозможным или неловким. Вэй Ин опускает голову на покрывало, прикрывает глаза и ловит все оттенки удовольствия. Язык гибче и горячее пальцев; но до твердости нефрита Вэй Ина доводит мысль о том, что Лань Чжань сейчас видит перед собой. Даже прикосновения кажутся менее смущающими, чем взгляд Лань Чжаня, под которым Вэй Ин готов покраснеть. Его соски твердеют, а бедра невольно вздрагивают. Протяжные стоны пополам с "Лань Чжа-а-а-ань!.." заполняют комнату; ни один не думает, поставлены ли заглушающие талисманы и достаточно ли их. Лань Чжань продолжает вылизывать Вэй Ина, проталкивает руку ему под живот и обхватывает ладонью средоточие ян. Его рука уверенная, жесткая, привыкшая к тяжести Бичэня и тугим струнам гуциня. Вэй Ин вцепляется зубами в запястье, ему кажется, что еще немного, и он вспыхнет, как фейерверк на Дуаньу, разлетится искрами по небу. Он сам сейчас тверд, как Бичэнь, и звенит, как гуцинь, под пальцами его Лань Чжаня. Единственное, чего бы он еще мог пожелать, если бы был в состоянии это желание выразить, — посмотреть на них со стороны, узнать, каково выражение лица Лань Чжаня, когда он это делает, как выглядит сам Вэй Ин, когда прогибается в пояснице, мучительно стонет и сжимает в кулаках скользкий шелк, что нагрелся и совсем не помогает охладить горячую кожу. Жар идет по телу волнами, и источник его — язык Лань Чжаня, губы Лань Чжаня, весь Лань Чжань, раскаленный, обжигающий. Холодный нефрит? Расплавленный металл в прочной оболочке — вот каков его Лань Чжань. Обрывками мыслей трепещет в голове, что все, говорившие о Лань Чжане "язык проглотил" — просто идиоты, что язык Лань Чжаня следует признать достоянием клана Лань, что… Лань Чжань крепче сжимает пальцы, толкается языком внутрь, и Вэй Ин все-таки вспыхивает и разлетается искрами по черному небу. "Бесстыдник" — хочет сказать Вэй Ин, когда выплывает на поверхность и видит счастливый взгляд Лань Чжаня; но не говорит, потому что не может быть стыда там, где место лишь любви.