Сиреневое пламя

Над Республикой стоял на редкость паршивый день. Или, может быть, Гай Корвин не назвал бы этот день паршивым. Авл Овикула не употребил бы такой оценки. Публий чувствовал себя просто превосходно. И уж наверняка Марк Центо не сказал бы, что, проснувшись сегодня, он почувствал, как его по шею искупали в дерьме, пройдясь потом по оставшемуся целым темечку табуном талорских жеребцов. Медленно. Последовательно. Так, чтобы в этом и так потрепанном жизнью мозгу не осталось ни одной не побитой извилины.  И этот день Луций как-то умудрился выдержать трезвым. Именно это недоразумение он и исправлял: сидя в таверне и безбожно надираясь второй час к ряду. Компанию составлял неизменный талорец.  — Ты долго собираешься питаться одним вином и лунным светом? Спрашиваю из праздного любопытства. Эдера оставил вопрос без ответа. Они сидели в первом подвернувшемся трактире на Нижних улицах, где было умеренно грязно и почти даже не слышно, что орали забулдыги под дверьми. Оба под печатью лиц (на это благоразумия Эдеры хватило), забившись в угол, дабы избавиться от неожиданно настырных собутыльников, желающих именно здесь и прямо, блять, сейчас поспорить на исход боев в Ямах. Пили то молча, то разговаривая обо всем — благо, это он умел в совершенстве. Третий кувшин подходил к концу. Время текло рекой, в голове Луция блаженно пустело. Даже становились возможными отвлеченные раздумья о Марции и о Корвинах. Яростные зеленые глаза убитой испарялись из сознания, и это было так эйфорически, так очищающе. Ему почти физически виделось, как он становится легче, поднимается над землей, а вокруг блаженный холод — и никакой войны. Вино не решало ни одну чертову проблему этого дня, но теперь Луций хотя бы мог дышать. Он посчитал это достойным результатом. Орхо пил меньше, кратно меньше. Иногда его лицо принимало лихое выражение при взгляде на поддатого собеседника, как будто он всерьез задумывался о том, как вся их ситуация выглядит со стороны, но этот проблеск насмешки быстро исчезал. Не отпустив Луция одного — он аргументировал это тем, что «так твое благородное патрицианское тело хоть благополучно доберется до дома, а не будет мотыляться по улицам втрое больше необходимого времени, как вчера» — он вполне расслабленно поддерживал разговор о том, как устроены на бои в Ямах. На губах блуждала спокойная полуулыбка. В последние полчаса, однако, Орхо становился все сосредоточенней. На поддельном лице даже сквозь чужие черты проглядывал пристальный взгляд талорца. Вместе с концом третьего кувшина он, видимо, перешагнул порог, после которого даже алкоголь переставал гасить отдающиеся колоколом в черепе мысли. В голову опять настойчиво полезли картинки убитой талорки. Запах крови. Смерть. Произошедшее на Рубеже так и не могло перестать запускать свои щупальцы в его голову. Он знал, что должен был уже просто отпустить это и жить дальше. Что там, «первый бой самый сложный»? Прав был, несомненно прав был Эдера, когда всегда знал, что ни при каком давлении и ни по каким причинам не сунется строить карьеру в армии. А ведь это решило бы много проблем. Да, решило бы проблемы и вопросы. На этом кружащемся по кругу размышлении где-то в дальнем углу мозга полыхнули вопросы о том, что ему теперь делать с Марцией. Мысли о политических планах. Об угрозах. О том, как с этим всем обойтись так, чтобы не прогореть. Эдера любил сложные планы, он по праву считал многосоставные планы своей стихией, но тут даже он заходил в тупик. Не первый раз за день. Не первый раз за последний дни. Что если... Что если... — Как прикажешь тебя развлечь, господин? Раз уж ты лишился единственного, видимо, достойного сегодняшнего собеседника, а остальные тебе не указ. – Орхо кивнул на опустевший кувшин, — Что прикажешь делать с этой... проблемой? — Что прикажу? — в глазах резко потемнело, Луция повело вправо, но уже буквально через мгновение он восстановил контроль над собственным телом. Истерический смех затряс грудную клетку. В голове звенело. Сегодня он чувствовал себя так же отвратительно, как и вчера, — О, даже не знаю, что сделает этот вечер краше. Почему бы тебе не спеть мне, наглый раб? Вообще-то, он не имел в виду ничего буквального. Очевидно, что Орхо никто не обучал отдельно пению, да и как-то странно было предположить, что свободные часы брат хана тратил на репетиции удержания звука и попадания в ноты. Как вообще выглядела талорская музыка? Илма, безусловно, пела ему что-то в детстве, но он никогда не задавался вопросом, была исходила ли эта музыка изнутри традиции или кормилица как-то сочетала услышанное в Эдесе со своим собственным представлением о красоте звука. Стальное самообладание Орхо не треснуло. Естественно, не треснуло. Но только сейчас Луций заметил хмель в глазах собеседника, сообразил, что не в одиночестве выхлебал три бутылки. Успел удивиться тому, что именно эта шутка вызвала колебания в этой невозмутимой глыбе северного самообладания. Хмыкнув, Орхо откинулся на спинку стула. Сделал вдох. Медленно выдохнул. Перевел взгляд на пьяную компанию, которую прямо сейчас трактирщик пытался выставить за порог. И... запел. Луций знал эту мелодию. Вспышка-воспоминание: детство, они с Талией пробираются по коридорам Лотии, где в главном зале проходит какое-то увеселительное мероприятие для доброй половины Сената. Оттуда доносятся звуки странной музыки, непривычной, резкой. Он тогда, кажется, спросил у Талии, что это, получив в ответ: — А? Музыка? Да заморская диковинка. Не бери в голову. — Но это ведь на эдесском. — Почему бы этому не быть переводом? — Талия на бегу саркастично пожала изящными плечами, — Давай выберемся отсюда на улицу. Не могу больше слушать тиришарские стенания. Но сейчас эта же музыка звучала на талорском и совершенно не была заунывной. На... талорском?! Воспоминание: Праймус, Марк и Луций сидят все в той же Лотии, перед ними стоит чаша с виноградом, а вокруг ходят безликие бордельные рабы. Праймус перегибается через подлокотник, тянется к винограду. Усмотрев какую-то девушку, пришедшую сменить масла и благовония в углу, он щелкает пальцами: — Красотка, споешь «Сиреневое пламя»? — и его глаза неожиданно сверкают, да сверкают так, как обычно неловкий и стесняющийся Арвина смотрит только на Талию, и то только когда тот не может сдержать своего излишней бойкости в попытках приударить за Розой Эдеса, — Споешь? — Ооо, Праймус пришел наслаждаться высокой культурой. — невозможно сдержать язвительную усмешку, закатывая глаза. — Дома у папаши не хватило? С чего ты взял, что она это твое «пламя» знает? — Знает-знает. Успокойся. — глаза Праймуса продолжают маниакально поблескивать. Он снова обращается к девушке, — Я тебя запомнил. Пой, пожалуйста. — «Я тебя запомнил, я тебя запомнил», да ты просто гроза всех женских сердец этого борделя, — повернувшись вполоборота, продолжает издеваться Луций, — Тебя ждет великое будущее, с такой-то феноменальной памятью! Нога Марка раздраженно дергается. Конечно, они опять раздражают по-армейски вышколенного Центо. Конечно, ему опять скучно и хочется быть где угодно, кроме как здесь. Случаи, когда даже в их компании Марк не зажимался и не пытался показаться бесконечно правильным голосом разума, можно было пересчитать по пальцам. Когда-то Луций ставил себе внутренней планкой, что месяц прошел великолепно, если он хотя бы один раз довел Марка до белого каления и хотя бы один раз увидел его расслабленным. Потом перестал — видеть постоянного напряженного товарища и воспринимать это как личный неуспех и проигрыш спора самому себе достало. «Красотка» замирает, ожидая, пока патриции придут к единому решению. Дождавшись подбадривающего кивка от неожиданно оживившегося мальчика-кудряшки, она берет первую ноту. Вот кто бы знал, что его так заинтересует какая-то песня — вроде, большим поклонником музыки Праймус не слыл. Плавно покачивая своими бедрами девушка — оказавшаяся неожиданно выше, чем казалась издалека, видимо, так ее Праймус и запомнил, — подходит по мере пения ближе. Ритмика песни очень простая, хоть и, действительно, малознакомая мелодия разительно отличается от музыки Эдеса. Девушка поет что-то о ночных мотыльках, крови, сиреневом пламени. Что-то еще о струнах на ветру. Ей бы кифару. А впрочем, кифара бы сюда не подошла, как и авлос. Что-то менее переливчатое — возможно. Да, странная музыка. Но теперь хотя бы понятно, что зацепило Праймуса. Кто ж не любит диковинки. Настоящее: Луций Авитус Эдерион сидел в богами забытом трактире, медленно моргал и не мог оправиться от шока. Казалось, что на фоне звучат барабаны. Что-то в этом пении пробуждало и дотягивалось до самой ритмики земли. Будь Луций менее пьян, он бы непременно задумался о том, как небезопасно показывать такой непривычный и уникальный талант на публике. Были бы они оба не так пьяны... Говорят, что у каждого талорца есть лидирующая, ведущая стихия. Вот уже который день Эдера думал, какой была эта стихия для Орхо. Он практически уверился, что это был огонь, но что-то ему мешало поверить до конца. Что-то неуловимое — а теперь вот еще, вот эта чертова песня. И ему не хотелось спрашивать, хотелось угадать. За свою жизнь он привык видеть людей насквозь, и такая очевидная невозможность сделать уверенное предположение, надо признать, знатно бесила. Орхо был прекрасным певцом. Он не зажимал горло и чувствовал себя вполне свободно, даже при том, что голос чуть плыл под количеством выпитого вина. Его грудная клетка мерно приподнималась. Опускалась обратно. Видно было, что наибольшую дыхательную нагрузку Орхо отдавал в мышцы живота. Диафрагмальное дыхание, видимо, входило в необходимый минимум талорского воина, иначе какого черта он был так дьявольски хорош в этом? Казалось, что напряжение, сковывающее обычно его плечи и спину, перетекало в пении в поддержание ровного воздушного потока. Орхо как будто бы весь перестраивался, перетекал в положение, позволяющее петь — петь, а не моментально реагировать на любую внешнюю угрозу. Сразу же подумалось о том, скольких человек он может одновременно встретить в бою и уложить в землю, не прикладывая значимых усилий. При этом, сейчас напряжения в его теле не становилось меньше, оно просто меняло форму. Устанавливало структуру. Даже в шумной таверне голос звучал полно. Звучно. Нырял глубоко и зацеплял верхние ноты. Этот паршивец демонстрировал нехилый диапазон и ничуть этого не стеснялся. Луций слышал эту песню несколько раз в исполнении бордельных девок, она казалась экзотической диковинкой, чуждой моде Республики на классические, сложные, вылизанные гармонии и переливы. И только сейчас он понял, как чертовски ошибался весь мир. Сколько всего теряли патриции, ленно потягивающие вина на диванах Лотии. Это было... Это просто было. Он не понимал и половины слов (что было неслыханно для юноши с феноменальной способностью к языкам, он был одним из лучших в Эдесе), но песня звучала как... земля. Как плоть от плоти талорской пустоши. Как начало и конец, как возвращение к истокам. Ритмы... Луций был абсолютно уверен, что ни в одном исполнении такой ритмики он не слышал. Орхо делал так, что казалось, что именно такая музыка там и была всегда. Он почти кричал, оставаясь в очень сжатом диапазоне и в приглушенной громкости. И при этом сомнений не оставалось — это был крик. Что-то про насмешку духов и про перекрестки. Несколько строчек он почти вырезал на подкорке у Эдеры, оставив, конечно, в неведении относительно смысла. Эхом в голове отдавалась та мужественность, которая про захват и удержание пространства. Не наигранная, глубокая мужская сила. Сила равного, приглашающего услышать. Достаточно быстро Луций смог взять свое выражение лица под контроль: ровно к тому моменту, как Орхо закончил песню, он смог затолкать шок внутрь и придать себе более непринужденный вид. Голос, при этом, продолжал подрагивать. Не зная, что сказать и нужно ли явно как-то реагировать на произошедшее, он нашелся: — ... Но... Когда это у талорцев был единый Бог? — вопрос, конечно, был относительно второстепенным, но не теряющим от этого смысла. Собственно, поэтому Луций и думал, что эта песня южан, а не северян. Легенда, которую рассказывали эдесцам, заключалась в том, что это перевод ритуальной песни дикарского племени, которое под корень вырезали в Тиришаре много веков назад. Он думал... Все думали... Собственно, чванливые эдесские патриции насмехались, что от дикарей не осталось ничего, кроме одного напева, да и того, который счесть гармоничным можно было, только влив в себя три пинты Лотийского. «Сиреневое пламя» всегда пели женщины... Но не Илма. Никогда. Как?!  — А кто тебе сказал, что там упоминается единый Бог? — Орхо то ли решил проигнорировать отсутствие реакции на свои неожиданно раскрытые способности, то ли совершенно всерьез не волновался, что именно об этом подумает Луций. — Ну, строчка, как там, «я Господен скоморох и меня любит Господь» как бы намекает на то, что политеистические религии не имеют прямого отношения к тексту. — Трудности перевода. Ты мог уловить, что на талорском все звучит по-другому. — Да, я... если честно, я не понял и половины. — Эдера чувствовал себя сбитым с толку. И тут он вспомнил. — Почему ты вообще использовал талорский?! На публике! Ты сдурел?! Очень хочется быть казненным как враг народа? Или ты решил беспроигрышно подставить меня, чтобы я уж заведомо оказался предателем Республики? Хоть одна. Хоть одна мысль пролетела в твоей несчастной голове? Его снова начало трясти. Собеседник, однако, не впечатлился. — Успокойся. Никто не услышал. Ты привлекаешь только больше внимания тем, что орешь. — Орхо провокативно поднял брови. — К тому же, много ли пьяниц на Нижних узнают талорскую речь? В музыке. — они молча посмотрели друг другу в глаза, — Да и если бы кто-то ее узнал, нас с тобой уже выносили бы вперед ногами. А ты все еще жив и все еще не оставил свою способность нелепо вспыхнуть по любому поводу и начать истерику. Луций уткнулся взглядом в столешницу. Он негодовал. Очень искренне и глубинно. Раздражало, что, в общем-то, Орхо был прав. Если бы кто-то в зале смог опознать язык и донес, их бы уже здесь не было. Неважно, как именно это было бы осуществлено физически: они сидели здесь достаточно долго для того чтобы доносчик смог отыскать хотя бы одного патрульного. И вознаграждение ему было бы, без сомнения, очень существенным. И все гениальные планы пошли бы прахом — уже готовые и еще не придуманные. И почему он так завелся? Луций отказывался признавать слова о «нелепых истериках» правдой. Последние события в Эдесе не способствовали душевному благополучию и умиротворенной выдержанности реакций. И всяким азартным до риска упырям придется с этим смириться. Мягко перебив его мысли, Орхо решил ответить на самый очевидный уровень непонимания Эдеры. Видимо, вопрос об Илме успел слишком ясно отразиться в его глазах:   — Неудивительно, что она тебе ее не пела. Эта песня... для другого. — уголок губ насмешливо пополз вниз. Орхо вперил в него свой взгляд, и на самой глубине его глаз что-то мелькнуло. Что-то колючее как огонь и ласковое как снег. Луций дернулся. — Узнаешь. Потом.  По загривку пробежала череда мурашек. — А сейчас, почему бы тебе не расплатиться с трактирщиком? На пьяную голову ничего красивого не создается, а тебе еще печать придумывать и спор выигрывать. Тебе надо поспать, Эдера. Голова потяжелела и вспыхнула болью. Спать не хотелось. Хотелось напиться втрое сильнее и спалить Эдес сиреневым пламенем. Да так, чтобы огонечки облизывали белые стены Верхних улиц и чтобы зола запачкала их. Хотелось зачерпнуть черноту копоти снизу и показать Старшим ветвям, живущим среди белоснежных и безукоризненных галерей, что горят равно жилища магов и крестьян. Не из чувства вселенской справедливости, нет, а просто чтобы гниль города наконец-то поднялась наружу. Чтобы Мертвая Земля, существующая пока только на окраинах империии, захватила свое. Сегодня был воистину паршивый день.