Отвратительный немецкий кофе

‎На сегодняшнем саммите в Берлине было что-то не так. Что-то очень неправильное. Да, конечно шум был как всегда громкий. Альфред восклицал свои лозунги о демократии и героях, Феличиано спорил о чем-то с Романо. Кику и Яо тихо переговаривались о чём-то. Франциск уже обыденно посмеивался над английским коллегой, что яростно тряс палку и пытался произнести заклинание. ‎ ‎Это было нормально. Но почему-то никто их не останавливал. Ни крик Людвига, обычно такой строгий и педантичный. Ни жуткие речи Ивана, что тот произносил с самой милой улыбкой, держа в руке любимый кран. ‎ ‎Аметистовые глаза Ивана с каким-то необыкновенным, сердечным пониманием смотрели на немца. Его белые ресницы обрамляли веки и делали взгляд томным, почти пронзающим. Небольшие мешочки под глазами чётко очерчивались, когда Иван прищуривался так, словно смотрел на что-то очень яркое. ‎ ‎И немец чувствовал взгляд. Он смотрел в ответ. Не со строгостью, без злобы. Будто холодный хрусталь, его взгляд был непоколебим. И словно солнце игралось в бесконечных гранях хрустального шара, так и взор немца был наполнен чем-то заискивающим. Будто бы даже интересом. ‎ ‎Они не сказали ни слова друг другу, но будто бы они и не требовались. Русский в какой-то момент аккуратно вырывает листок из своей тетради (и уворачивается от летящей в него табуретки). Он пишет на немецком. ‎"Может за кофе? до конца всего час, ни один доклад не выслушаем. Плюс, нас лишили полномочий. Так что! *Русская приписка*» Людвиг, прочитав это ухмыльнулся слабо. Русская приписка гласила: «Да пошли эти политики на#уй!» Они незаметно (хотя для их внушительных фигур это было тяжело) вышли в коридор. Немец повёл коллегу за собой, в старый кабинет. Тот был слегка пыльный, но от этого он не становился некомфортным. Даже наоборот! Запах деревянной мебели мешался с лёгким, едва уловимым ароматом старых бумаг и газет. На стенах висели карты, тоже пожелтевшие и давно устаревшие. — Антуражненько. — улыбнулся Иван, поправляя шарф. Он осмотрелся и присел на стул, что стоял рядом с большим столом. Тот был завален различными рода бумагами, где-то лежали ручки, ещё перьевые. Брагинский с каким-то умилением взял в руки чернильницу, что давно высохла. — Не думал, что ты хранишь это барахло. — взгляд Ивана метнулся к Людвигу. Тот вздохнул, но его уголки губ дёрнулись вверх. Пройдя к тому же столу, Байлшмидт подцепил пальцами старую ручку и поднял её. Повертел, словно вспоминая ощущения от веса в руке. В памяти всплыли образы давно минувших дней: срочные донесения, подписанные такими же перьевыми ручками, чернила, которые вечно заканчивались в самый неподходящий момент. — Это не барахло, — голос Людвига прозвучал приглушённо, но без привычной резкости. — Это история. Её не стоит выбрасывать, даже если она… не всегда приятна. — Немец не смог найти в себе силы сказать «Наша История». Их история закончилась ещё тогда, в 1941 году… Иван мягко кивнул, ставя чернильницу на место. Его пальцы скользнули по потёртой поверхности стола, ощущая шероховатость дерева. —История… Она как шрам. Остаётся с тобой навсегда, напоминая о том, что было. Иногда болит при смене погоды. — Он говорил тихо, его бархатный голос заполнил тишину кабинета, смешавшись с пыльными лучами солнца, пробивавшимися сквозь старенькое окно. Едва мытое, с разводами. Но закатное солнце Берлина все равно отчётливо пробивалось сквозь толщу стекла. Людвиг молча наблюдал за ним. За этим невыносимо спокойным, почти домашним существом, которое так контрастировало с его собственной собранностью. Он видел, как солнечный свет выхватывал из полумрака светло-пшеничные пряди волос русского и делал его бледную кожу почти фарфоровой, прозрачной. В такие моменты Иван казался хрупким, что было обманчиво и опасно. Людвиг уж знал по себе. — Кофе будешь? — наконец нарушил молчание немец, отходя к старому шкафу, где стояла электрокофеварка, выглядевшая тут единственным современным предметом. — Правда, он тут, наверное, с прошлого саммита… — С удовольствием, — Иван улыбнулся во всю ширину своего лица, и в этот раз улыбка достигла его глаз, сделав их ярче. — Даже если он будет напоминать отработку машинного масла. Главное сахару подкинь. Пока Людвиг возился с кофе, в комнате повисло комфортное молчание. Были вещи, которые не требовалось проговаривать. Общая усталость от векового существования, от бесконечных политических игр, где они были и пешками, и игроками одновременно. Сегодняшнее лишение полномочий было лишь очередным эпизодом в этой длинной череде. — Знаешь, — снова заговорил Иван, разглядывая пожелтевшую карту Европы на стене, — сегодня было странно. Будто мы все вдруг осознали всю эту… клоунаду. И решили, что хватит. Пусть они сами там разбираются со своими докладами. Людвиг протянул ему кружку с дымящимся тёмным напитком. —Может быть. Или мы просто окончательно устали. Иван взял кружку, его пальцы ненадолго коснулись пальцев Людвига. Прикосновение было лёгким, почти случайным, но оба это почувствовали. Немец отвёл взгляд, сделав глоток своего кофе. Он был и правда ужасен. — Спасибо, — тихо сказал Иван. — Не за кофе. А за то, что вышел. Я думал… Я думал твоя педантичность не позволит этого сделать. — скрывая реальную благодарность за шуткой, русский кивнул, вновь отпивая отвратный напиток. Людвиг встретился с ним взглядом. Его ледяные голубые глаза больше не были непроницаемыми. В них плескалась та же усталость, то же странное понимание и что-то ещё, что-то давно забытое и тщательно скрываемое. —Я тоже не хотел там оставаться. Да и… — Людвиг в момент затих, нерешаясь сказать правду. — Те доклады я уже прочитал, смысла от них нет. — Едва нагло избегая изначального предложения ответил он. Они сидели в пыльном кабинете, попивая отвратительный кофе, и за окном медленно гас короткий зимний день. Вдали доносились приглушённые крики с саммита, но здесь, в их маленьком убежище, царил мир. Ни Германии, ни России. Просто Людвиг и Иван. Двое старых солдат, нашедших передышку в хаосе собственного бессмертия. И в этой тишине не было нужды в словах. — Эх, немец, мне так обидно, что сейчас я знаю только Германию. Та, что гибнет пот руками своих канцлеров, та, что никогда не полюбит Россию. — Иван грустно улыбнулся и посмотрел немцу в глаза. Тот ощутил, как мурашки бегут по коже. Хрусталь глаз его опустился, пытаясь сбежать от пытливого аметиста. — Мы с тобой познакомились еще в 20 веке. Но я не знаю имени. — Людвиг поднял взгляд. Его сердце, такое вечно холодное расчётливое сделало скачок. Совсем не рациональный и бесполезный. — Я знаю, что твое имя Людвиг. Но… какова фамилия? — Брагинский вновь развел губы в улыбке. Ямочки впали и теперь казались до одури милыми. Иван упёр щёку в ладонь и продолжал смотреть на собеседника. Людвиг вздохнул. Хотелось ответить «Байлшмидт!» Как он был все ужасные года. Под этой фамилией он убивал, лишал, грабил. А сейчас… Иван, будто ангел или господь, даёт ему шанс переосмыслить все. Переродиться. — Крауц. Людвиг Крауц. Иван замер на секунду, его аметистовые глаза расширились от удивления, а затем наполнились теплом, которого в них редко можно было увидеть на официальных встречах. — Крауц… — произнёс он мягко, растягивая звуки, будто пробуя на вкус. Оно звучало на его языке непривычно, но по-своему прекрасно. — Людвиг Крауц. Это… красиво. Это по-настоящему. Живо. Он не сказал «это не Байлшмидт». Он не произнёс ни слова о прошлом, которое висело между ними тяжёлым, молчаливым грузом. Вместо этого Иван просто признал существование чего-то нового. Что-то более личного. — Спасибо, — тихо добавил он, и его взгляд стал на удивление беззащитным. — Что доверил мне это. Людвиг почувствовал, как камень свалился с его плеч. Он не осознавал, насколько тяжело ему было носить в себе это имя, скрывая его ото всех, пока не произнёс его вслух. Словно он наконец-то снял старую, неудобную униформу, которую носил веками. — Мало кто его знает, — глухо проговорил немец, отводя взгляд на свои руки, сжимающие кружку. — Оно… осталось оттуда. Из времён, когда я был ещё… чист. — Самые ценные вещи часто идут от нашей невинности, — Иван отпил глоток кофе, и его лицо скривилось, но на этот раз от искренней, почти детской гримасы. — Ой, ну и гадость всё-таки! Но… твой кофе, Людвиг Крауц. Он запомнится. Людвиг не сдержал короткого, хриплого смешка. Звук был непривычный, даже для него самого. —Я же предупреждал. — И я не жалею, — русский поставил кружку и снова облокотился на стол, сокращая дистанцию между ними. Его шарф почти касался руки Людвига. — Так что, Людвиг Крауц… Теперь, когда формальности позади, что нам делать с этим часом свободы? В его голосе звучал лёгкий, игривый вызов. И впервые за долгое время Людвиг почувствовал не тяжесть ответственности, а лёгкость возможности. Возможности быть просто собой. С человеком, который, казалось, наконец-то увидел не Германию, а его. — Я тоже не знаю… вернее не помню тебя, Россия. Меня учат тебя ненавидеть. Моё сердце, мои люди… они любят тебя. — Вдруг немец смутился. — Я имел ввиду ты для них очень экономически выгоден. — Отвёл взгляд Людвиг. Иван улыбнулся. — А зови меня… — Людвиг вобрал воздуха в лёгкие. Он был в предвкушении. — Иван Путин. Гордо? — Улыбнулся русский, сдерживая смех. Его очень очаровало серьёзное лицо Крауца в этот момент. Немец посмотрел серьёзно секунды три, а потом не выдержал и прыснул. — Кошмар, вы русские, такие не предсказуемые. — Вздохнул Людвиг. Иван хохотнул. — Ну-с, такой уж уродился. — Русский привстал, наклоняясь к немцу. Тот замер. Рука Ивана мягко легла на красиво очерченную скулу лица Людвига. Крауц, на удивление, не нашёл в себе силы отодвинуться. — Ты можешь звать меня Ваня. Но только этот час. — Его улыбка стала горькой, безвкусной. Глаза совсем потухли, больше напоминая фиолетовое болото, а не чистый аметист. — Мы, герр Крауц не имеем права любить. Я вижу твой взгляд, вижу твои эмоции, на таком — большой палец Ивана легко огладил щёку, кончик губ… — Безусловно красивом лице… Мягкими губами он притронулся ко лбу немца. Это было даже целомудренно, нежно. Людвиг взял его за другую руку, легко обхватывая её и слабо поглаживая. — Но мы вновь по разные стороны баррикад. И мы… не можем повлиять. Ради наших людей. — Иван отстранился, но только для того, чтобы вновь прильнуть в акте нежности к Людвигу. В этом жесте была вся горечь прощания. Немец вздрогнул, его пальцы инстинктивно сжали руку Ивана, не давая ему уйти. Людвиг почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он видел эмоции в глазах Ивана — ту самую невыносимую нежность, которая пугала его своей интенсивностью. Но он также видел и стальную стену за ними. И тогда Людвиг сделал то, о чём потом, возможно, пожалеет. Он поднял руку и накрыл своей ладонью руку Ивана, прижатую к его щеке. Это было молчаливое признание. Разрешение. Но Иван не сдвинулся с места. Его улыбка стала ещё печальнее. — Ваня… — имя сорвалось с его губ шёпотом, полным немого вопроса и упрёка. — Нет, — тихо, но неумолимо ответил Иван, отстраняясь. Его рука легко высвободилась из хватки Людвига. — Этот час — всего лишь передышка. Не более того. Мы не можем позволить себе забыться, друг мой. Слишком велика цена. — Русский наконец осознал, что позволил себе слишком много. Он отодвинулся на почтительное расстояние, и его лицо снова стало маской вежливой отстранённости, которую Людвиг знал так хорошо по всем этим бесконечным саммитам. Аметистовые глаза, ещё секунду назад полные боли, теперь смотрели на него с холодной ясностью государства, а не человека. Людвиг опустил руку. Где-то глубоко внутри всё заныло от знакомого, старого холода. Теперь ты… Брагинский. Он кивнул, коротко и резко, снова становясь Байлшмидтом. — Я понимаю, — сказал он голосом, в котором не осталось и следа от той хрупкости, что была мгновение назад. — Ты прав. Иван вышел. Он не обещал вернуться, не говорил о том, что уходит навсегда… Но тяжесть и отчаяние давили трёхкратно. Людвиг сидел в кабинете один. Он уронил голову на свои ладони и сдавленно выдохнул. — Ты так жесток… Россия. — Час зашёл, передышка закончилась. Как время не останавливаясь бежит, так и их отношения никогда не достигнут стабильности. Лоб, казалось горел от недавних нежностей, так больно разбитых о суровую реальность. Вдруг, Людвигу захотелось вернуться в прошлое, пристрелить парочку своих канцлеров, взять управление в свои руки, может организовать союз с советами… Но история не имеет сослагательного наклонения, так что этот рассказ закончится печально. Не знает время, будут ли вместе искалеченные души, но пока существует хотя бы одна из них — вторая будет влачить своё существование тоже. Каким бы горьким оно ни было. Как тот самый отвратительный кофе Крауца Байлшмидта.