КИНКТОБЕР 2025. ВИН

Чарльз сидел в коляске, разминая в руке почти пустой стакан с виски. Третий? Четвертый? Он сбился со счету. Горечь на дне стакана была надежнее, чем любая из его потерпевших крах надежд. Дверь в его кабинет в особняке Ксавье с тихим щелчком отворилась, впуская сквозняк и… его. Эрик. В полном боевом облачении. Алый плащ, спадающий с плеч мантией короля-изгнанника, броня, что-то похожее на доспехи, треклятый шлем — театральный антураж римского императора на выезде. Сердце Чарльза сжалось от привычной боли. Он ненавидел этот костюм. Ненавидел то, что он значил, войну, которую он олицетворял. И все же… вид Эрика в этой униформе, этого непокорного бога, всегда вызывал в нем темный, стыдный трепет. Желание, которое он никогда не мог полностью подавить. Не то, что бы Чарльз не ожидал его увидеть. Нет, как раз более чем. Но каждый раз его появление было непредсказуемым. Эрик мог уходить и приходить когда угодно. Это только Чарльз оставался прикован к одному месту. — О, великий Магнето, — Чарльз протянул стакан в его сторону, едва не расплескав остатки. — Снизошел в наше скромное убежище. Принес вести о неминуемой гибели или просто заскочил по пути на очередной апокалипсис? Эрик остановился в паре шагов, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по бутылке, по опустошенному лицу Чарльза, по коляске. — Очаровательно, Чарльз. Новая низкоуглеводная диета? Или просто решил окончательно выжечь тот кусочек мозга, что еще не отравлен твоим патологическим оптимизмом? — Оптимизм сдох где-то между Кубой и тем, как Страйкер вырезал мою школу, — Чарльз отхлебнул виски. Жидкость обожгла горло. — Сейчас я просто практикуюсь в трезвом взгляде на вещи. Он включает в себя много алкоголя. И тебя в этом павлиньем наряде. Говоря о котором… не снимай. Пусть все останется как есть. Он подходит для моего текущего настроения. Эрик поднял бровь. Саркастическая ухмылка тронула его губы. — Неужели? Мой «павлиний наряд», как ты изволил выразиться, вызывает у тебя… настроение? И какое же, интересно? Желание спрятать все острые предметы? — Желание понять, какого черта кто-то добровольно носит на себе столько бархата после тридцати, — парировал Чарльз, но его взгляд прилип к широким плечам Эрика, к тому, как ткань обтягивает его торс. Проклятая униформа. Символ всего, что пошло не так. И он все еще хотел запустить в нее пальцы. Или просто запустить в Эрика чем-то тяжелым. Возможно, и то, и другое одновременно. Эрик рассмеялся — коротко, беззвучно. Прошёл в кабинет, ближе к Чарльзу. — Признайся, тебе нравится. Тебя заводит мысль, что под этой броней скрывается человек, который мог бы свергать правительства, но вместо этого тратит свой вечер, слушая, как его бывший лучший друг горько пьянствует. Бывший лучший друг. Эти слова кольнули сильнее, чем должны были. После всего того, что они прошли… Всего лишь друг. Боль, промелькнувшая в глазах Чарльза, не укрылась от Эрика, хотя тот постарался спрятать взгляд в стакане с алкоголем. — О, не беспокойся, я могу делать несколько вещей одновременно, — Чарльз откатился от бара и двинулся в сторону спальной ниши. — Ненавидеть тебя, ненавидеть твой вкус в одежде и при этом прекрасно осознавать, насколько все это абсурдно. Чарльз сделал попытку забраться на постель, но остановился и кинул требовательный взгляд на Эрика. — Мне обо всем тебя просить? Или твой костюм не позволяет прикасаться к простым смертным? — Моя «униформа», как ты настойчиво ее называешь, позволяет мне многое, — Эрик подошел, его плащ зашуршал по паркету. Он легко поднял Чарльза из коляски, как будто тот ничего не весил. Чарльз вцепился в его плечи. Эрик пах металлом и дождем. — Включая вытаскивание профессоров из их жалких луж самосожаления. Он уложил его на кровать. Грубая ткань его комбинезона терлась о тонкий домашний потасканный кардиган Чарльза. — Жалкая лужа — это довольно точно, — пробормотал Чарльз. — Я в ней по большей части из-за тебя. И знаешь что? Сегодня мне в ней вполне комфортно. Эрик опустил его на кровать. Голубые глаза, в прошлой жизни яркие, лучистые, сейчас были подернуты мутной алкогольной пленкой. Он поднял руку и медленно, почти благоговейно, коснулся щеки Чарльза. Кожа его пальцев была шершавой, но прикосновение — нежным. — Не снимай, — выдохнул Чарльз, когда Эрик снял шлем и потянулся было к фибуле, чтобы отстегнуть плащ и раздеться. Эрик замер, его рука застыла на пряжке. Его глаза скользнули по Чарльзу, и он всё понял. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой ухмылке. — Адвокат дьявола хочет, чтобы его соблазняли в полном обмундировании? — Эрик опустил руку обратно. — Как интересно. Чарльз упрямо молчал, но его разум, размягченный виски и желанием, уже был открыт. Он не проецировал мысли нарочно — они сочились наружу, как кровь из раны. Вспышка: он сам, прижатый к стене в этом же кабинете, алый бархат плаща на его голой коже. Другая: Эрик, восседающий на обломках, как на троне, его доспехи сверкают, а взгляд полон презрительного торжества. Эрик неспеша ласкал его, целуя в шею, ключицы, растянув и без того растянутый кардиган, так, чтобы тот болтался на плечах, обнажив кожу. — Ты ненавидишь её, — тихо констатировал Эрик, его губы оказались в сантиметре от уха Чарльза. — Ты ненавидишь то, что она представляет. Но ты хочешь ее. Хочешь меня в ней. Чарльз не ответил. Вот кто он есть на самом деле. Не святой. Не миротворец. Он просто хотел, чтобы его трахнула его же самая большая ошибка. Чарльз схватил Эрика за отворот и притянул к себе в поцелуе. Попытка впитать в себя часть этой чудовищной, притягательной силы, присвоить её, осквернить. Эрик ответил с той же яростью. Его руки в перчатках схватили Чарльза за бёдра, освобождая его от остатков одежды. Ладонь скользнула в пах, обхватывая явное возбуждение, другая подхватила тюбик со смазкой с металлической крышечкой. Чарльз отзывался тихими скупыми стонами, словно не хотел дарить Эрику и крупицы своего наслаждения, но это было и не нужно, потому что разум Чарльза был громче любых его слов. Телепатия, этот проклятый и благословенный дар, работала сейчас на износ, проецируя прямо в сознание Эрика немые, обжигающие образы. Вот Эрик, закованный в кожу и бархат, склонившийся над ним — единственное, что он видит. Вот отблеск тусклого света на металлических наплечниках. Вот его собственные пальцы, впивающиеся в пурпурный плащ, который на ощупь оказывается таким же мягким, как и представлялось. Эти картины были пропитаны стыдом, гневом и невыносимым, унизительным вожделением. Эрик видел себя его глазами — не как тирана или врага, а как объект болезненного, непреодолимого желания. — Где твой остроумный комментарий сейчас, профессор? — прошептал Эрик, проникая в Чарльза. Его голос потерял сарказм, став низким и густым, и в нем читалось торжество человека, который знает все твои постыдные тайны. Он двигался с медленной, почти невыносимой уверенностью, каждый толчок заставляя Чарльза выгибаться, его немые ноги беспомощно скользили по смятому бархату плаща. — Занят… оценкой… твоего отвратительного… вкуса в одежде, — выдохнул Чарльз, его пальцы впились в плащ, который ниспадал с плеч Эрика, закрывая его от всего мира. Его сознание, однако, кричало правду: обрывки фраз «черт возьми, как ты прекрасен», «я ненавижу это», «не останавливайся», смешанные в один бессвязный, унизительный вопль. Эрик ловил эти обрывки, и его движения становились резче, целеустремленнее. После этого они лежали в тишине, оба тяжело дыша. Эрик все еще был в своей форме, плащ сбился и смялся под ними. — Знаешь, — хрипло сказал Чарльз, наливая себе очередной стакан. — Может, в следующий раз надень что-нибудь менее… драматичное. Черная водолазка, например. Для разнообразия. Эрик фыркнул, отстраняясь и поправляя одежду. —И лишить тебя одного из немногих удовольствий? Ни за что. Он встал, снова превращаясь в монумент собственной непоколебимой воли. У двери он обернулся. — До следующей встречи, Эрик. — До следующей, Чарльз. Дверь закрылась. Чарльз откинулся на подушки, чувствуя в воздухе запах дорогого виски, пота и бархата. Идиот. Они оба идиоты.