КИНКТОБЕР 2025. ВИН

Ирука чувствовал себя странно. Нелепо и растерянно. Глупое, пронзительное сексуальное унижение, смешанное с темным, липким возбуждением, поднималось комом в горле и горячей волной растекалось по низу живота. Он сидел и не мог оторвать взгляда. Он сам добровольно согласился на это. Выпросил, почти умолял. Какаши и Ямато были давно знакомы, их связь была выкована не в мирных стенах Академии, а в сырых катакомбах АНБУ, в бессонных ночах на дозоре, в сражениях, где выживал сильнейший. Они мужали вместе, прикрывая спины друг другу, их движения и сейчас, в этой комнате, были отлажены до автоматизма — единый, смертоносный механизм, знающий каждую пядь чужой территории. Ирука же… Ирука был утешением, наверное. Тихой гаванью, частью той мирной жизни, ради защиты которой и служили такие, как Какаши. Он был тем, кто встречал его у порога с улыбкой, кто заваривал чай и отогревал холодные ладони в своих. Какаши жадно, с какой-то животной жадностью, впитывал всё, что давал ему Ирука — заботу, ласку, беззлобный сарказм, разговоры ни о чём. Ирука знал Какаши-сенсея, забавного и нелепого. Ямато знал Гончую, Какаши-тайчо, с руками по локоть в крови и пустым взглядом после особенно тяжелых миссий. Ямато бывал в их доме — точнее, в стерильно-чистой квартире Какаши, которую Ирука безуспешно пытался наполнить уютом. Ямато был вежлив, почтителен до странности. В каждом его жесте, в каждом обращении к Какаши сквозило безоговорочное уважение, даже преклонение. Ируке было непривычно наблюдать эту почти военную выправку в отношениях, ведь он сам позволял себе панибратство, дергал Какаши за серебряные волосы и смеялся над его вечно сонным видом. Как-то раз Ямато, глядя вслед ушедшему Какаши, сказал: «У него есть обратная сторона, знаешь ли. Та, что никогда не показывается при свете дня». Ирука тогда лишь кивнул, но в голове засела навязчивая, порочная мысль. Увидеть эту обратную сторону. Увидеть Какаши с кем-то другим — с Ямато. Увидеть, как они выглядят со стороны, без притворства и масок. Мысль эта казалась ему одновременно пугающей и невероятно возбуждающей. А если при этом Какаши будет смотреть на него тем ледяным, безразличным взглядом, каким смотрит на чужаков? Таким, каким он никогда не смотрел на Ируку. Ирука проговорил это желание Какаши одним тихим вечером, уткнувшись лицом в его ключицу. Он бормотал, смущаясь, пока его палец выводил на голой коже Какаши беспорядоные, нервные узоры. Какаши долго молчал, и лишь его грудь плавно поднималась и опускалась под щекой Ируки. Потом он перехватил его руку, крепко сжал и поднес к своим губам, ощутимо прижав. — Мы с Ямато какое-то время были любовниками, — он не признавался, не извинялся, просто констатировал факт, как докладывал о результатах миссии — Я знаю, — произнес Ирука в ответ. — Ямато рассказал? — Догадался. По вам видно. — И не ревнуешь? — Немного, — соврал Ирука, чувствуя, как по телу разливается жар. Он был до мозга костей ревнив. Какаши снова погрузился в молчание. Оно было густым, тягучим, как смола. — Мы не общались с тех пор, как я ушел из АНБУ. И если я сейчас возобновлю эти отношения… Я не смогу их оборвать опять. Это будет несправедливо по отношению к Ямато. — Я понимаю, — прошептал Ирука, убирая руку. Его палец замер. — Но… мне кажется, это именно то, чего он хочет. Ты бы видел, как он смотрит на тебя, когда ты не видишь. Какаши медленно повернул к нему голову. Его единственный видимый глаз сузился, становясь острым, пронзительным, почти незнакомым. Шаринган оставался все также скрыт под левым веком. — Все также прикидываешься белой овечкой, сенсей? — его голос прозвучал тихо. — Будет более уместно спросить, а чего же хочешь ты? Я догадывался, что твои вкусы специфичны, но… — Я уже сказал, — перебил его Ирука. — Ты и Ямато. Я смотрю. И по возможности, ты меня унижаешь. — Ты уверен, что Ямато не будет против? — Какаши выгнул бровь, и в этом жесте было столько снисходительности, что Ируке захотелось провалиться сквозь землю. — Он человек тактичный. Ему может быть… неловко. — Главное, чтобы ты был согласен, — почти прошептал Ирука, отводя взгляд. — А Ямато… Ямато сделает для тебя всё, что угодно. Он всегда смотрит на тебя так, будто готов раствориться по первому твоему слову. В его голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая ревность, которую Какаши уловил мгновенно. — В тебе борется ревность и извращенное желание, — констатировал Какаши, поворачивая его лицо к себе за подбородок. Его пальцы впились в кожу почти болезненно, обещая синяки — метки собственности, которые Ирука будет тайно лелеять завтра под высоким воротником. Взгляд Какаши смягчился, но не стал теплее — скорее, в нем вспыхнула темная, хищная страсть, та самая, что он обычно прятал под маской безразличия. — Ну, знаешь… У меня нет такого обостренного чувства собственничества, как у тебя, — попытался отшутиться Ирука, но голос дрогнул. — Просто… это фантазия, которая могла бы воплотиться в реальность. Глупо упустить шанс. В этих словах звучала не только похоть, но и нечто большее — жгучее любопытство к тем темным уголкам души Какаши, куда его самого никогда не пускали. Возможность увидеть ту самую «обратную сторону», о которой говорил Ямато, даже если для этого придется занять место в углу, на самом краю их мира. — Назад дороги не будет, — сказал Какаши. Его хватка усилилась. — Но знай, что ты — мой. И черта с два я откажусь от тебя. Ирука хотел ответить, хотел сказать, что нуждается в нем так же отчаянно, но слова застряли в горле. Он лишь кивнул, беззвучно, и позволил Какаши закрыть его рот своим в поцелуе.

***

По спальне разносились прерывистые, тихие стоны. Они исходили от Ямато — сдавленные, прорывающиеся сквозь стиснутые зубы, и от этого звувшие еще более искренне. Ирука наблюдал за двумя напротив, сидя на низком табурете в углу комнаты. Какаши поставил его там, одним лишь взглядом указав место, коротким кивком велев оставаться. Ирука впился пальцами в край сиденья, чувствуем, как дерево впивается под ногти. Ямато жадно отзывался на каждое прикосновение Какаши. Это было возвращение домой. Его большие, сильные руки — те, что возводили целые леса одним жестом, — теперь беспомощно цеплялись за простыни, когда Какаши губами и языком исследовал его шею, ключицы, грудные мышцы. Каждое движение Какаши было выверенным, привычным, заявлением о праве собственности. И Ямато принимал это с благоговейной готовностью, его тело изгибалось, следуя знакомому, давно забытому руководству. В какой-то момент Ямато, отвлекшись, бросил взгляд на Ируку, наблюдавшим за ними. Его движения, уже давно перестали быть скованными, стесненными, но он как будто всё еще не мог забыть об Ируке, находящемся в спальне. В его темных глазах мелькнуло что-то похожее на извинение, на стыд — слабый луч человечности, который тут же был погашен. — Тензо, — произнес Какаши тихо, но требовательно, и имя прозвучало как приказ. Ямато тут же обратился к Какаши, забыв обо всём остальном, его взгляд сфокусировался на лице семпая с такой интенсивностью, будто от этого зависела его жизнь. Какаши ласкал его. Его пальцы скользили по напряженным мышцам живота Ямато, его губы и язык выписывали влажные, сложные узоры на его шее и груди, заставляя того издавать сдавленные, хриплые вздохи. Каждое прикосновение было выверенным ударом по самоконтролю Ямато, планомерно разбирая его на части, к которым лишь у Какаши был ключ. Когда он вошел в него, Ямато обвил ногами его бедра, приняв его всей тяжестью своего тела, с безропотным доверием, которое резало Ируку острее любого клинка. Его собственная кожа вспоминала прикосновения, которые сейчас получал другой, и это воспоминание было одновременно пыткой и самым извращенным наслаждением. Он почти физически ощущал на себе тот самый влажный след губ на шее, тот самый уверенный нажим пальцев на бедрах — те ласки, которые Какаши берег для кого-то другого. Ирука чувствовал возбуждение, оно было тяжелым и стыдным, смешанным с едкой кислотой ревности. Какаши вел себя так, словно в комнате больше никого не было, кроме них двоих. Но внезапно он замедлил движения, и повернул голову в сторону Ируки. — Об этом фантазировал, сенсей? — спросил Какаши, продолжая плавно, почти лениво двигать бедрами, заставляя Ямато тихо постанывать от нетерпения. Шаринган тускло мерцал из-под серебристых прядей, спадающих на лоб. — Смотри внимательнее. Ямато точно знает, что мне нравится, за столько лет… Правда, Тензо? Он помнит, как я люблю. А ты, Ирука, всегда так торопишься. — Да, семпай, — выдохнул Ямато, его голос был хриплым, прерывистым. Какаши вернул все свое внимание к Ямато, наклонился к его уху, и его губы зашевелились, произнося тихие, не предназначенные для Ируки слова. Ямато застонал с новой, почти болезненной силой, вцепившись ему в плечи, его ногти оставили на коже Какаши полумесяцы. Ирука чувствовал, как жар разливается по его телу. Это было безумно, неприлично, стыдно — и безумно возбуждало. Его ладонь прижималась к ширинке, сжимая сквозь ткань болезненно-напряженную плоть, пытаясь унять дрожь, но лишь усиливая ее. Какаши снова обратил на него взгляд. Тот был холодным, как лезвие куная, с едкой каплей насмешливости на дне. Заметив его беспомощные телодвижения, Какаши усмехнулся — коротко, беззвучно, одними уголками губ. — Можешь подрочить, если хочешь. Тебе же больше ничего не остаётся. Фраза, произнесенная ровным, почти бытовым тоном, обожгла Ируку сильнее, чем пощечина. Унизительное разрешение. Милость, брошенная под ноги. И, парадоксальным образом, именно это окончательно сорвало все тормоза. Его пальцы, дрогнув, лихорадочно расстегнули ширинку, высвобождая свой напряженный, болезненно-чувствительный стояк. Он не отрывал глаз от картины перед ним, и каждый взгляд Какаши на Ямато был одновременно ножом в сердце и щекочущим нервным узлом, заставлявшим его руку двигаться быстрее. Какаши был невероятно красив в этот момент. Не как сенсей, не как тайчо, а как стихия. Мускулы его спины и ягодиц перекатывались под бледной, блестящей от пота кожей в такт его мощным, неумолимым толчкам. Он был красив в объятиях другого. И этот другой, Ямато, был его идеальным отражением — отдавшимся, стонущим с каждым движением, впивающимся пальцами в его плечи, как будто боялся, что это видение исчезнет. — Мог бы и оставить нас вдвоём, правда, Тензо? — выдохнул Какаши, смотря на Ямато под собой, но обращаясь явно к Ируке. Его голос был низким, немного хриплым от напряжения, и каждое слово било точно в цель. — Нам было и так хорошо без него. Гораздо проще. Ирука сжал себя крепче, сдавленный стон застрял у него в горле. Какаши, словно уловив его отчаяние, ускорил ритм. Звук их тел стал громче, интенсивнее. Ямато закинул голову назад, его шея вытянулась в изящной арке. — Кончай, Тензо, — приказал Какаши, и в его голосе впервые прорвалась неподдельная, дикая страсть. — Я с тобой. Это было последней каплей. Ирука видел, как все тело Ямато затряслось в мощной судороге, слышал его сдавленный стон. Он видел, как Какаши впился пальцами в бедра Ямато, прижимая его к себе в последнем, глубоком толчке. И этого зрелища, этой демонстрации абсолютной, не требующей его участия близости, оказалось достаточно. Волна накатила на него, внезапная и всесокрушающая. Собственный оргазм прокатился по телу коротким, болезненным спазмом, выжимая из него тихий, надломленный стон. Удовольствие было острым, как лезвие. Он кончил, глядя на них, то время как они, всё ещё соединенные, дышали на одном ритме, погруженные друг в друга.