Лисья луна в объятиях волчьего солнца

Если бы Джисону сказали, что его живот станет в несколько раз больше, чем он когда-либо себе представлял, он бы ни за что не поверил. Сейчас ему было даже трудно вставать с постели, что уж говорить о его кривоватой походке и усталому кряхтению, которому всегда умилялся Минхо, помогая супругу перемещаться из комнаты на уютный диванчик перед камином. Правда, альфа обычно предпочитал просто брать его на руки, нежно щекоча пальцами округлый живот и оставляя россыпь поцелуев на румяных щеках. Лис, может, и не был против, но все же внутренний, когда-то раненый человек, протестовал, намекая, что он самостоятельный взрослый омега, чтобы его каждый раз носили на руках. Минхо не слушал. Он позволял Джисону ворчать, цеплять его ноготками за спину и по-детски пинаться, но объятия не отпускал, усаживая омегу на мягкую обивку и целуя животик. — Как вы тут, щенки мои? — шепчет он, ласково поглаживая, вызывая у Джисона тысячу приятных мурашек. — Еще не собираетесь появиться на свет? — Феликс сказал, что рано, — устало выдохнул омега, чувствуя, как болит поясница, а его пальцы запутались в темных волосах мужа. Минхо засмеялся, и звук его смеха был теплым, бархатистым, как плед, которым он тут же укрыл омегу. — Не торопись, драгоценность моя. Пусть наши дети будут здоровыми и окрепшими, ведь их здесь ждет куча родственников, которые уже хотят их увидеть, — усмехнулся альфа, и на миг в его взгляде мелькнуло легкое беспокойство, которое тут же счел Джисон. — Ты думаешь… — начал омега, неуверенно отводя взгляд в сторону. — Все будет хорошо? Их двое. А я один. И таз у меня узкий… Минхо не дал ему договорить, бережно беря тонкие пальчики в свои руки, и замотал головой. — Все будет хорошо, — твердо произнес он. — На днях к нам уже приедет знахарь, который не раз принимал роды у омег со множественной беременностью. И у нас есть Феликс, который будет всегда рядом. Это правда. Блондинистый лучезарный омега часто заглядывал к ним в гости, принося с собой целый курдюк сладостей и медовых закусок, хотя у самого из-под шубки виднелся выпуклый живот. С того яркого прелестного вечера прошло немало времени, и обе омеги вынашивали щенков под сердцем. Только вот если у Феликса должен был появиться один ребенок, то у Джисона целых два. В голове тут же всплыли воспоминания того осмотра, где блондин с удивленными от счастья глазами сообщил, что у них двойня. Тогда рыдали все. Кто-то от радости, но лис – от страха. А вдруг он не переживет? — Ты же знаешь, они тоже ждут ребенка, — смахнув непрошеные воспоминания, прощебетал омега. — А если я… — Замолчи, — рыкнул Минхо, но тут же смягчился, целуя хрупкие костяшки. — С тобой все будет хорошо! Я обещаю. И Джисон верил ему. Ведь каждый день начинался с того, что альфа, уже вернувшийся из ранней проверки границ территории, осторожно будил его, подавая чашку теплого травяного чая с медом, именно так, как любил омега. Затем начинался медленный, почти ритуальный процесс подготовки к дню: Минхо помогал Джисону одеться, завязывал ему шнурки на мягких домашних тапочках – ходить босиком альфа запретил, опасаясь, что омега простудится – и всегда, без исключений, проводил рукой по его спине, разминая напряженные мышцы. После завтрака, который чаще состоял из легких, но питательных блюд, приготовленных Минхо – альфа отточил свои кулинарные навыки, узнавая, что полезно для беременного омега и его щенков – Джисон обычно оставался в гостиной. Он сидел на диване, окруженный подушками, и занимался тем, что мог: читал книги, которые Феликс приносил из своей библиотеки, или медленно, с любовью, вязал маленькие шапочки для будущих детей. Его пальцы, хоть и отяжелевшие от беременности, двигались с привычной ловкостью. Минхо, даже выполняя свои обязанности как один из самых сильных волков, никогда не оставлял Джисона долго в одиночестве. Даже если ему приходилось отправиться за пределы деревни, в ней всегда оставался кто-то из его приближенных друзей: либо Чанбин, который также смотрел за Феликсом, либо Сынмин и Хенджин, а сам возвращался каждые несколько часов, просто чтобы убедиться, что омега в безопасности и не испытывает дискомфорта. Часто он приносил с собой что-то из леса: снежные цветы, чтобы украсить комнату, или особые ягоды, которые, как говорили, укрепляли здоровье. Иногда, когда Джисон чувствовал себя особенно хорошо, они вместе выходили на небольшую прогулку вокруг дома. Минхо держал его так бережно, словно омега был самым драгоценным золотом, и каждый шаг сопровождался мягкими словами поддержки и рассказами о том, как альфа видел будущее: дети, играющие во дворе, обучение их охоте и защите стаи, но также искусству и мягкости, которую Джисон принес в жизнь. Вечерами, когда холод начинал пробиваться сквозь стены, они усаживались перед камином. Минхо рассказывал истории о своей молодости, о первых днях как охотника, а Джисон, постепенно открываясь, делился воспоминаниями из своей прошлой стаи: не травмирующими, а теми редкими светлыми моментами, которые он смог сохранить. В эти моменты альфа слушал с таким вниманием и участием, что лис чувствовал, как старые шрамы на его душе постепенно затягиваются, заменяясь теплом настоящего. И всегда перед сном Минхо совершал свой самый важный ритуал: он садился рядом с Джисоном на кровать, обнимал его живот и говорил со щенками. Он рассказывал им о дне, о стае, о том, как сильно их любят, и обещал быть для них лучшим отцом. Джисон, наблюдая эту картину, чувствовал, как страх и неуверенность растворяются в этой ежедневной, непоколебимой любви. Он понимал, что даже если его тело было хрупким и задача казалась непосильной, у него есть Минхо, который в любой момент сможет защитить их детей, даже если омеги вдруг не станет. — Чего брови нахмурил? — запричитал альфа, разглаживая морщинки на его лбу. — Я надеюсь ты не думаешь ни о чем плохом? Джисон думал. Но сказать об этом не мог. Поэтому просто взмахнул головой, оставляя легкий поцелуй на щеке мужа, и шепча ласковое: — Хочу булочку. С этими словами он даже немного капризно потянулся, как будто попрошайничая. Минхо мгновенно засиял, радуясь любой прихоти своего омеги, особенно такой безобидной. — С ягодами или с маком? Или, может, с той сладкой посыпкой, которую принес на прошлой неделе Сынмин? — спросил он, уже вставая с дивана и направляясь на кухню. — С маком, — вздохнул Джисон, удобнее устраиваясь среди подушек. — И чай с мятой. — Уже бегу, любовь моя. Пока Минхо хлопотал на кухне, где доносился уютный стук посуды и соблазнительный запах свежей выпечки, Джисон положил руку на живот. Под ладонью что-то мягко шевельнулось, потом толкнулось посильнее, заставляя его улыбнуться сквозь усталость. «Вам тоже булочки захотелось?» — мысленно спросил он, поглаживая выпуклый бок. Ответом был новый, энергичный толчок прямо под ребра, от которого Джисон даже крякнул. Иногда казалось, что там не двое, а целая стая охотников тренируется. Он закрыл глаза, слушая убаюкивающее потрескивание дров в камине и мерные шаги Минхо. Вскоре альфа вернулся, неся поднос. На маленькой тарелочке лежала большая, румяная булочка, щедро посыпанная маком, а рядом дымилась кружка ароматного чая. Мужчина сел на край дивана, отломил кусочек и осторожно поднес к губам омеги. — Самому неудобно, живот мешает, — заявил он, как нечто само собой разумеющееся, когда Хан попытался взять булочку сам. Омега только покосился на него, но покорно открыл рот. Сладкое, рассыпчатое тесто таяло на языке. Он с наслаждением прожевал, запивая глотком теплого мятного чая, который унял надоедливое жжение в животе. — Спасибо, — прошептал он, когда Минхо вытер ему крошки с уголка губ большим пальцем. — Всегда пожалуйста. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и легким воркованием Минхо, который снова прильнул к животу, что-то шепча своим «щенкам». Джисон наблюдал за ним, за его профилем, освещенным огнем камина, за сосредоточенной нежностью в каждом движении. Этот сильный, порой суровый альфа был с ним таким хрупким. Как будто боялся, что Джисон рассыплется от одного неловкого прикосновения. И именно эта мысль заставила его набраться смелости. — Минхо… — начал он тихо. — М-м? — альфа не отрывался от своего занятия. — Я… я знаю, что ты всегда будешь заботиться о них. Если что… я имею в виду… Минхо замер. Медленно поднял голову, и его глаза, обычно теплые и смеющиеся, стали серьезными и пронзительными. — Джисон. Мы уже говорили об этом. Никаких «если». — Но я должен сказать! — голос омеги дрогнул, выдавая внутреннюю тревогу. — Я вижу, как ты переживаешь. Я чувствую это каждую ночь, когда ты думаешь, что я сплю, а сам только смотришь на меня. Я боюсь не за себя. Я боюсь оставить тебя одного с этой болью. И с двумя малышами на руках. Слова вырвались наружу, горячие и неловкие. Он ждал, что Минхо рассердится, снова прикажет замолчать, зарычит, но альфа просто смотрел на него. Потом его лицо исказилось гримасой, в которой было столько любви и муки, что у Джисона перехватило дыхание. Мужчина потянулся, обнял его, аккуратно, стараясь не придавить живот, и прижал к своей груди. — Глупый, — прохрипел он ему в волосы. — Ты думаешь, я смогу жить в мире, где есть они, но нет тебя? Ты мой свет, Джисон. Моя любовь. Моя причина просыпаться с улыбкой. Эти малыши, они наше продолжение, наша радость. Но они не заменят тебя. Никогда. Омега чувствовал, как по его щекам катятся предательские слезы. Он уткнулся лицом в шею Минхо, где зияла слегка косая метка, вдыхая их совместный успокаивающий запах: шишек и брусники. — Я так сильно хочу остаться с тобой, — выдохнул он, и это была самая чистая правда. — И останешься, — альфа отстранился, взял его лицо в свои большие, шершавые ладони. — Я не позволю тебя забрать. Никаким силам в этом мире. Ты слышишь? Мы встретим наших деток вместе. Мы будем растить их вместе. Я буду носить тебя на руках, даже когда мы станем седыми стариками, а ты все так же будешь ворчать и пинаться. Это мое обещание. Обещание твоего альфы. И Джисон верил. Потому что в голосе Минхо не было места сомнениям. Там была только сталь и бесконечная нежность. Живот дернулся судорогой, но на этот раз не от толчка, а от волны облегчения и любви, нахлынувшей на него. — Ладно, — прошептал он, вытирая слезы. — Тогда можешь мне еще одну булочку принести? А то этим двоим, кажется, не хватило. Минхо рассмеялся, звонко и радостно, и снова оставил россыпь поцелуев – на лбу, губах и щеках. — Что прикажете, любовь моя. Булочек будет целое блюдо. Для тебя и для наших ненасытных щенят. И пока альфа копошился на кухне, что-то подпивая себе под нос, в дверь легко постучали. — Войдите, — крикнул Джисон, уже чувствуя по запаху кто пришел. В беременность его обоняние усилилось в несколько раз. Феликс даже однажды назвал его ищейкой. Так завались собаки, которых выводили когда-то люди для охоты. В двери сначала показался ворох светлых волос, темный капюшон, затем долгое ворчание по поводу погоды и стряхивание вороха снежинок с одежды. — Я, конечно, понимаю, что на улице зима, но столько снега – это ужасно неудобно! На пороге появился Чонин, юный волчонок, с которым Джисон был особенно близок. Он держал в руках увесистый мешок, на лице застыла гримаса недоумения, но стоило ему увидеть омегу, и на губах расцвела самая яркая и приятная улыбка. — Гляди, кто так расположился, словно царская особа! — радостно воскликнул Чонин, сбрасывая мокрый плащ на вешалку и торопливо протирая сапоги о половик. — Принес тебе кое-что. Он подошел к дивану и вытащил из мешка две вещи: мягкое, пушистое одеяло нежно-голубого цвета, связанное, судя по всему, вручную, и небольшую деревянную шкатулку, от которой пахло медом и сушеными травами. — Одеялко – это от Сынмина, он связал специально для тебя, пока с Хенджином на севере были. А вот это, — Чонин аккуратно открыл шкатулку, — от Феликса. Говорит, это такие сладости, которые делают для беременных. Чтобы тошноту убирали и силы придавали. Пахнет, правда, немного странно. Джисон потянулся к шкатулке. Внутри лежали засахаренные кусочки имбиря, обваленные в чем-то темном и душистом. Он осторожно взял один и положил в рот. Сначала ударила острая сладость, затем разлилось теплое, почти жгучее послевкусие, которое тут же успокоило легкое подташнивание, преследовавшее его с утра. — Спасибо, — искренне улыбнулся Джисон, чувствуя, как от внимания друзей становится тепло не только снаружи, но и внутри. — Как Феликс? Он же тоже уже на сносях, ему тяжело. Чонин устроился в кресле напротив, подогнув под себя ноги: он явно чувствовал себя уютно. — О-о, наш мудрый омега? Да он только сегодня утром Чанбина за ногу поддел и чуть не опрокинул, когда тот слишком медленно, по его мнению, чай подавал, — он засмеялся. — Говорит, если не родит скоро, то сам полезет на самое высокое дерево за шишками, лишь бы не сидеть на месте. Чанбин с ума сходит, пытается его утихомирить. В этот момент с кухни вернулся Минхо, неся уже целое блюдо с булочками. — Присоединяйся к нашему пиршеству, — предложил он, ставя лакомства на низкий столик. — Булочек хватит на всех, включая этих обжор, — и ласково потрогал живот Джисона. Чонин с радостью взял булочку, отломив кусок с хрустящей корочкой. — Как дела с подготовкой? — спросил он, с любопытством глядя на Джисона. — Уже все для щенков готово? Я слышал, Сынмин и Хенджин целую колыбельку из красного дуба смастерили. — Да, принесли на прошлой неделе, — кивнул Джисон, поглаживая живот. — Стоит в соседней комнате. — Вот ведь шустрые! — проворчал Чонин. — Мы с Чаном тоже хотели сделать колыбель, но эта парочка нас опередила! Что бы ты хотел получить в подарок? Может, еще одну колыбель? — Куда же мне столько, — тихо засмеялся Джисон, поглаживая живот. — Нам и одной хватит. Она вон какая огромная… — и взгляд его невзначай скользнул по высокому вороту Чонина, откуда доносился легкий запах, неприсущий омеге, аромат альфы. Он все понял. — Я смотрю, дела у вас хорошо? Чонин сначала непонимающе поднял бровь, но тут же зарделся, стоило только почувствовать на себе лукавый оливковый взгляд. — Да, хорошо, — смущенно прошептал он, кутаясь плотнее в воротник кофты. — О чем вы? — недоуменно воскликнул Минхо, массируя ноги Джисона. — А ты не чувствуешь? — удивленно округлил глаза омега. — Нет. — Но ведь… — Джисон! — выкрикнул Чонин, чувствуя, что еще немного, и он провалится сквозь землю. — Не говори ему! И вообще, мне пора, да, у меня еще дела, я загляну к тебе на днях! — и умчался в сторону выхода, оставляя за собой шлейф смущения и радости, что не скрылось от острого нюха Джисона. — Чего это он? Встал не с той ноги? — Да так, — хихикнул Джисон, закидывая обе ноги на крепкие бедра мужчины. — Ага, «так», — усмехнулся Минхо, продолжая растирать отекшие ступни Джисона. Его пальцы, сильные и осторожные, знали каждую точку, где скапливалась усталость. — Ты что-то знаешь. Джисон прикрыл глаза, наслаждаясь массажем, но его брови были слегка нахмурены в сосредоточении. — Чонин, его запах изменился кардинально, — тихо начал он. — Он стал сложнее. Глубже. Раньше он был как весенний ручей: быстрый, легкий, немного неуловимый. А теперь в нем появилась основа. Очень теплая, смолистая нота. Минхо замер. Его руки остановились. Он принюхался мысленно, пытаясь вспомнить оттенки запаха Чонина, и вдруг его глаза широко распахнулись от шокированного понимания. — Смолистый, теплый… — медленно проговорил он, и его голос стал тише от осознания масштаба открытия. — Это же запах Бан Чана. — Погоди, — Джисон приподнялся, его собственное изумление удвоилось. — Ты хочешь сказать, что они…? — Да, — Минхо выдохнул, и на его лице медленно, как восход солнца, проступила широкая, абсолютно восторженная ухмылка. — Наш «несгибаемый» вожак, который лет десять твердил, что у него «слишком много дел для омеги», что «метка отвлечет от ответственности перед стаей», а сам подставил шею нашему юному волчонку! Добровольно дал себя пометить! Это же полная капитуляция! Признание! — Но это же хорошо? — осторожно спросил Джисон. — Хорошо? — Минхо снова рассмеялся, качая головой. — Это прекрасно! Бан Чан всегда был одинокой скалой. Все на него опирались, а ему опереться было не на кого. — Они пометили друг друга, — прошептал Джисон, окончательно понимая всю глубину этого жеста в их мире. — Это сильнее любых слов. — Именно, — кивнул Минхо, и его взгляд снова стал нежным, когда он вернулся к массажу ног Джисона. — Стая крепнет. Растет. По-новому. И знаешь что? — Он наклонился, чтобы шепнуть ему на ухо с игривой интонацией. — Я теперь имею над нашим уважаемым вожаком вечную власть. Одно только напоминание об этой «метке» на следующий день после его очередной речи о серьезности… Джисон фыркнул, представив эту картину, и откинулся на подушки, чувствуя, как последние тревоги растворяются, а легкое, щекочущее чувство беспокойства окончательно затихает.

***

Впрочем, следующий день встретил их новым событием. Минхо с самого утра был настороже. Его внутренний альфа, тот сильный, несгибаемый волк, который никогда полностью не отдыхает, почуял неладное еще до того, как Джисон проснулся. В спальне было тихо, но воздух казался плотнее, насыщенным каким-то особым напряжением. Он прислушался к дыханию омеги: оно было глубоким, но с каждым циклом становилось чуть более коротким и поверхностным. Когда Джисон открыл глаза, первое, что он увидел, были серьезные глаза супруга, уже изучающие его лицо. — Что такое? — слабо спросил Джисон, испугавшись. — Как ты, прелесть? Джисон медленно перевел взгляд на свой живот, на огромную, тяжелую округлость, которая уже несколько недель была центром его мира. И тогда он понял. Внизу, глубоко внутри, шел не привычный дискомфорт или толчки. Схватка. Не сильная, скорее предупредительная, словно первый тихий барабанный бой перед началом великого события. Он замер, прислушиваясь к собственному телу. Да, вот она, тугая волна, которая медленно сжимала низ живота, а затем так же медленно отпускала, оставляя после себя не боль, а странную, звенящую пустоту. — Минхо, — его голос прозвучал тихо, но абсолютно четко в утренней тишине. — Кажется, начинается. Но ведь еще рано? Рука альфы, лежавшая на его плече, на мгновение сжалась до побеления в костяшках, но тут же ослабила хватку. В глазах Минхо вспыхнула целая буря: паника, радость, ужас, решимость. И все это было мгновенно подавлено железной ответственностью. — Все хорошо, — сказал он, и его голос был низким, спокойным, каким бывает небо перед грозой. — Все хорошо, любовь моя. Я здесь. Сейчас. Первым делом он подошел к окну и выпустил короткий, низкий вой, особый сигнал, который был обусловлен между альфами несколько месяцев назад, как призыв о начале «процесса». Это был не крик тревоги, а звонок к вниманию и готовности. Ответ пришел почти мгновенно. Сначала от ближайших домов, легкое движение, приоткрытые окна. Затем на тропинке, ведущей к их дому, появился Чанбин. Он шел быстро, но не бежал, лицо было сосредоточенным и готовым. За ним, держась за руку и явно пытаясь не выглядеть слишком взволнованным, шагал Феликс. Его живот тоже был заметным, но сейчас все мысли были о Джисоне. Минхо вернулся обратно к кровати и помог омеге сесть, подложив под спину все подушки, которые смог найти. Руки альфы были твердыми и уверенными, но Джисон чувствовал едва уловимое дрожание в его пальцах, когда тот поправлял одеяло. — Дыши, драгоценность, — приговаривал Минхо, сам делая преувеличенно глубокий вдох, чтобы омега мог следовать за ним. — Вот так. Медленно. Феликс вошел первым. Его обычно беззаботное лицо было бледным и собранным. Он мгновенно оценил обстановку взглядом знахаря, и поставил на стол свой тяжелый мешок с травами, инструментами, чистыми полотнами, пахнущими дымом и полынью. — Джисон, — его голос прозвучал мягко, но твердо. — Расскажи. Как часто? — Только начались, — выдохнул омега, когда очередная слабая волна схватки отпустила его. — Пока далеко. Долго еще. Чанбин, словно тень Феликса, уже действовал. Его движения были выверенными, без лишней суеты. Он молча развел в очаге огонь, повесил над ним огромный котел с водой, который нашел в подсобке. Рядом на чистой тряпице он разложил инструменты, которые Феликс мог попросить: ножницы, крепкие нити, губки. Он был тихой, непоколебимой опорой, готовый в любой момент подать именно то, что нужно. Но природа, казалось, спешила. К полудню интервалы между схватками стали короче, а их сила – ощутимее. Джисон уже не мог лежать спокойно. Он ходил по комнате, опираясь на Минхо. Каждое сжатие встречало сопротивление внизу живота. Феликс, опустившись на корточки, ощупал живот Джисона своими тонкими, чуткими пальцами. Его собственный ребенок толкнулся изнутри, будто в ответ. Однако лицо блондина стало еще серьезнее. — Головка идет неправильно, — тихо сказал он Минхо. — И таз… Он не просто узкий. Он хрупкий. Кости могут не выдержать давления. Когда начнутся настоящие потуги… Чонин, прибывший вместе с Сынмином сразу после воя Минхо, следом за друзьями, услышав это, не выдержал. Он не мог стоять без дела. Он метнулся к сундуку, вытащил все чистые простыни и полотенца, какие нашел, сложил их стопкой, потом передумал, начал расстилать одну на свободной лавке «на всякий случай». Потом схватил кувшин и побежал за свежей водой, хотя Чанбин уже нагрел целый котел. Он вернулся, поставил кувшин, закрутился на месте, словно юла, его широкие глаза метались от бледного лица Джисона к сосредоточенному лицу Феликса. Он хотел помочь, но страх парализовал его привычную ловкость. — Чонин, — тихо, но властно сказал Сынмин, оперившись о косяк двери. — Успокойся. Сядь. Дыши. Твоя паника никому не поможет. Будь готов. Если надо будет бежать, ты побежишь быстрее всех, а пока наблюдай и жди команды. Слова подействовали, и омега кивнул, сглотнул, прижал ладони к коленям и замер на краю стула, все еще напряженный, но больше не мельтешащий. К вечеру в дом ворвался Чан, запорошенный снегом, с лицом, потемневшим от тревоги. За ним с такой же скоростью и дикой серьезностью бежал Хенджин. — Старый знахарь из соседней долины не может пройти! — выпалил Чан, сбрасывая шубу. — Лавина перекрыла перевал. Он будет здесь не раньше, чем через двое суток! В комнате повисла ледяная тишина. Джисон услышал. Его глаза, полные боли и усталости, нашли Феликса. — Феликс… — это была последняя надежда. — Все будет хорошо! Держись! Наступила ночь. Схватки превратились в непрерывную бурю. Джисон уже не мог ходить,он лежал на постели из грубых полотен, его тело било в ознобе. — Пора, Джисон! — крикнул Феликс, когда схватки достигли своего апогея. — Давай. Тужься! Но таз не пускал. Омега напрягся, и из его губ вырвался вопль боли. Чан, стоявший у стены, стиснул кулаки так, что костяшки побелели. Он сделал шаг вперед, будто желая физически принять на себя часть этой боли, но Сынмин положил ему руку на плечо, удерживая на месте. Омега молчал, но его взгляд был прикован к процессу, анализируя, вычисляя, как бы он действовал на месте Феликса. — Не могу! — закричал Джисон, срываясь на визг. — Больно! — Щенки страдают, — сквозь зубы прошептал Феликс Минхо. — Минхо, скоро придется выбирать… Тишина, наступившая после этих слов, была гуще ночи за стенами. Она впитала в себя стон Джисона, треск поленьев в очаге, сдержанное дыхание стаи. — Нет! — рев альфы сотряс стены. Джисон не слышал слов, но он понял. Сквозь туман боли, сквозь рев в собственных ушах, он прочел приговор в напряженной спине Феликса, в леденящей тишине комнаты, в том, как замерло сердце Минхо у его виска. Его рука, слабая и липкая, метнулась вверх, цепляясь не за жизнь, а за рукав мужа, впиваясь пальцами в ткань, как в последнюю соломинку. — Если…скоро придется выбирать… — его голос был хриплым шепотом, едва различимым после крика, но в нем звучала странная, ужасающая ясность. — Спаси их. Спаси наших щенков. Минхо замер, словно громом пораженный. Его взгляд, полный тоски и непринятия, встретился со взглядом Джисона, в которых не было страха, только готовность. — Обещай мне, — настаивал омега. — Обещай, что ты спасешь их, даже если… ценой буду… я. Минхо смотрел на него. Смотрел на это лицо, бледное, как лунный свет, на губы, искусанные до крови, на глаза, отдающие последний приказ. И мир рухнул. Его собственный голос, когда он заговорил, был чужим и одиноким. В нем не осталось ни капли тепла, ни тени надежды,только страшная, бездонная пустота решения, которое разрывает душу на части. — Я обещаю, — сказал Минхо, и слова упали, как ледяные глыбы, в могильную тишину комнаты. — Если придется выбирать… я спасу детей. Словно эхо его слов, в доме снова стало тихо. Тише, чем когда-либо. Даже огонь в очаге словно затаил дыхание. Это обещание повисло в воздухе не облегчением, а новой, более тяжелой реальностью. Феликс закрыл глаза на долгую секунду. Когда он открыл их, на мгновение в глубине зрачков промелькнула та самая боль за Джисона, за друга, за лиса, чья воля была такой же непоколебимой, как и его собственная, но через секунду там не осталось сомнений. Только холодная, режущая, как сталь, решимость. Он кивнул. — Тогда будем действовать. Он повернулся к Чанбину. — Ножницы. Самые острые. И огонь. Быстрее. Затем к Чонину: — Все чистые полотна. И держи Джисона за руку. Не отпускай. Ни на миг. И к Сынмину с Хенджином: — Нужно удержать его. Сильно. Всем весом. Он не должен дернуться. Команды сыпались, как удары молота, и каждый знал свое место. Чанбин накалил лезвие ножниц в пламени, его лицо было каменным. Чонин, забыв о собственной дрожи, вцепился в руку Джисона, прижимая ее к своему лбу, шепча бессвязные слова поддержки, которых уже никто не слышал. Сынмин и Хенджин без слов заняли позиции у изголовья и у ног, готовые стать живыми тисками. Чан стал щитом между происходящим и дверью, его спина напряжена, словно он мог силой воли остановить время и боль. Феликс выдохнул. Его пальцы, обычно такие нежные, теперь были жесткими. — Джисон, сейчас будет очень больно. Один раз. Очень. Но это последняя боль. После будет легче. Понимаешь? Омега в полубреду еле заметно кивнул. В его глазах уже не было страха. Была лишь усталость вселенских масштабов и глубокая покорность. Минхо прижался лбом к виску Джисона. Он не плакал. Слезы высохли, выгорели дотла. Он дышал в такт его прерывистому дыханию, сливаясь с ним в совместном ритме. — Люблю тебя, — прошептал судорожно словами, которые должен был услышать только он. — Люблю так сильно, что это разрывает мир. Моя любовь. Моя жизнь. Держись. Ради меня. Хоть на мгновение. Просто держись. Феликс сделал надрез. Крик Джисона не был человеческим. Это был звук рвущейся материи и дикой боли. Тело омеги выгнулось в дугу, сдерживаемое железными руками Хенджина и Сынмина. Воздух наполнился металлическим запахом. А потом – тишина. И первый, слабый, сиплый писк. Феликс работал быстро, с потрясающей, безжалостной точностью. Через мгновение в его окровавленных руках зашевелился первый крошечный, мокрый комочек. Второй щенок появился почти сразу следом, тише, слабее. Блондин не медлил ни секунды, очищая их, перерезая пуповины, растирая крохотные тельца грубыми, но бережными полотенцами, пока они не запищали громче, словно протестуя. Он передал их Чанбину, который уже ждал с мягкими, нагретыми у огня пеленками. Альфа принял свертки с немым благоговением, прижал к груди, передал Чонину, чтобы тот поднес к лицу Джисона. — Твои сыновья, Джисон. Смотри. Слушай. Они здесь. Джисон, сквозь туман боли и истощения, приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, невидящим, но он почувствовал тепло маленьких тел, услышал их слабый, настойчивый писк. Уголок его рта дрогнул в попытке улыбнуться, и с ресниц скатилась одна-единственная слеза. Потом веки снова сомкнулись, и его дыхание стало едва уловимым. Феликс, не отрываясь от работы, зашивал рану. Его лицо было мокрым от пота или слез, он и сам не знал. Руки не дрожали, но голос, когда он заговорил, был сдавленным от напряжения. — Кровотечение сильное. Очень сильное. Нужно остановить любым способом! Это уже не было приказом, это был отчаянный призыв. Минхо, не выпуская руки Джисона, схватил свободной рукой чистую ткань и надавил над раной, которую зашивал Феликс. Чонин, передав детей Сынмину, бросился помогать, его пальцы встретились с пальцами Минхо в окровавленной ткани. Хенджин подал Феликсу тлеющую головню, не для ножниц, а для прижигания. Последующие минуты слились в один сплошной кошмар сосредоточенного ужаса. Воздух пропах горелой плотью и травами, которые Феликс в отчаянии втирал в рану. Джисон не издавал ни звука, погрузившись в бездну, из которой, казалось, нет возврата. Его пульс под пальцами Феликса был подобен слабому трепетанию пойманной птицы – едва ощутимый. — Дыши, — хрипел Минхо, прижимаясь губами к его холодному лбу. — Просто дыши. Я здесь. Я никуда не уйду. Мы все здесь. Он говорил, говорил без остановки, заклиная, умоляя, обещая. О будущем, о сыновьях, о любви, которая сильнее любой беды. Его слова были якорем, брошенным в бушующее море небытия, попыткой зацепить, удержать, вытащить. И когда казалось, что этот якорь сорвался, а свеча окончательно догорела, что-то дрогнуло. Феликс, припавший ухом к груди Джисона, замер. — Тише. В доме воцарилась абсолютная тишина, в которой был слышен лишь треск огня. Все застыли. Феликс поднял голову, его глаза, полные смертельной усталости, встретились с глазами Минхо. — Пульс в норме. Слабее не стал. Кажется, кровотечение остановилось. Это не было победой. Это была лишь хрупкая, зыбкая передышка. Но ее хватило, чтобы в оцепеневшей комнате снова послышалось прерывистое, мучительно слабое дыхание. Из груди Джисона вырвался тихий, болезненный стон. Минхо ахнул, как будто его самого ударили в солнечное сплетение, и прижал ладонь Джисона к своим губам, закрывая глаза. Его плечи затряслись в беззвучных, сокрушительных рыданиях. От облегчения, перенесшего ужаса и страха. А за окном, игнорируя драму внутри, разгорался рассвет. Первые настоящие лучи солнца пробились сквозь туман и упали на заснеженные ели, окрасили снег в жидкое золото. В мире начинался новый день. В доме, полном запаха крови, дыма, трав и нового молока, день тоже начинался. Свет падал на бледное, как воск, лицо Джисона, лежащего в объятиях Минхо. На окровавленные, уставшие руки Феликса. На лица остальных, застывшие в немом потрясении. И на двух крошечных, завернутых в пеленки существ, которые, устроившись на груди у Сынмина, теперь тихо и настойчиво завозились, требуя своего места в этом едва не рухнувшем мире.

***

Дни после родов тянулись, как густой, теплый мед: слишком медленно и слишком сладко. Джисон провел первые три дня в полусне, в состоянии между болью и блаженным забытьем. Боль была глубокой, тлеющей, но с каждым рассветом она отступала на шаг, уступая место усталости и странному, всепоглощающему чувству покоя. Он просыпался от прикосновений — теплой влажной тряпицы на лбу, осторожных пальцев, меняющих повязки, губ Минхо, прикасающихся к его костяшкам. И каждый раз, открывая глаза, он видел одно и то же: лицо мужа, бледное, с огромными темными кругами, но с глазами, в которых снова жила сама жизнь. А рядом, в изящно сколоченной колыбели из красного дуба, мягко выстланной шерстяными платками, лежали они. Два клубка счастья, за которые Джисон готов бы отдать жизнь. Их назвали на второй день, когда лис впервые смог провести рукой по их крохотным спинкам без того, чтобы мир плыл перед глазами. Минхо принес их к нему на кровать, по одному, с благоговением, будто нес не щенков, а драгоценные реликвии. Первый, тот, что появился на свет с громким, требовательным криком, был крупнее и крепче. У него уже виднелся легкий пушок темно-русого цвета, как у Джисона. Но это было не просто пушок. Это был первый, самый мягкий оттенок будущей шерсти, в котором угадывалась плотность волчьей гривы с рыжеватым, словно лисий отсвет, подтоном. Даже во сне его маленькие, плотно сжатые кулачки казались упрямыми, а в моменты глубокого покоя на крохотных пальчиках, как едва заметные тени, проступали бугорки будущих когтей. Его дыхание было глухим и мощным, как предвестие волчьей грудной клетки. — Кан, — прошептал Джисон, глядя, как тот спал, нахмурив бровки даже во сне. Это было имя крепкого зимнего дуба, который рос на окраине лисьего поселения, где всегда когда-то укрывался от бед юный нелюбимый омега. Второго щенка Минхо поднес как хрустальное изделие. Он был меньше, тише. Его дыхание казалось почти неслышным, а тельце хрупким, как травинка. Но хрупкость эта была обманчива. Его тонкий, светлый пушок скрывал кожу, которая в определенном свете казалась то тоньше и розовее, как у лиса, то упругой и плотной, как будто под ней уже зрел волчий подшерсток. И когда он открывал глаза — а делал он это все чаще — в их глубокой, спокойной синеве, как у лесного озера в безветренный день, уже читалась будущая изменчивость: способность отражать и лунный свет, и лесную темноту. Он не плакал, а будто тихо ворковал: звук, который позже мог превратиться и в мягкий подлай, и в высокое лисье урчание. — Соль, — сказал Минхо, не дожидаясь решения Джисона. Он уже знал. Это было имя тишины первого снега, лунного света на ветках. Имя мира и нежной, обволакивающей нежности. Кан и Соль. Дуб и Тишина. Даже их запах был двойственным и сложным: теплый, глубокий шлейф влажной земли и корней, унаследованный от волчьей крови, переплетался со сладковатой, воздушной ноткой осенних листьев и диких ягод – наследием лиса. Они стали центром вселенной их маленького, израненного, но цепкого мира. А Джисон с каждым днем чувствовал себя все лучше. Сначала это были крошечные победы. Первый глоток горячего бульона, который не подступил к горлу от тошноты. Первая попытка сесть, опираясь на Минхо, и просидеть так целую минуту, пока мир не перестал вращаться. Потом — первый шаг от кровати к колыбели, мучительный и победоносный, когда он сам, без помощи, смог наклониться и вдохнуть сладкий молочный запах своих сыновей. Боль от раны постепенно превратилась из острого ножа в глухую, терпимую ломоту, а затем и просто в напоминание, шрам, который Феликс каждый день смазывал целебной мазью, бормоча «заклинания» на своем знахарском языке. Но самым ярким свидетельством выздоровления стали не силы, вернувшиеся в тело, а жизнь, вернувшийся в глаза. Джисон снова начал улыбаться. Сначала неуверенно, уголками губ, когда видел, как Чонин неумело, но с трогательной серьезностью пеленал Кана. Потом шире, когда Сынмин, этот всегда невозмутимый строгий омега, впадал в полный ступор, пытаясь убаюкать кричащего Соля. А однажды, спустя неделю, в доме снова раздался его смех: тихий, хрипловатый. Это случилось, когда Минхо, пытаясь сменить пеленку у вертлявого Кана, упустил момент и получил точную струю прямо в лицо. Джисон смеялся, смеялся до слез, пока не схватился за живот от боли в шве, но это была хорошая боль. Боль жизни. И каждый вечер, когда щенки засыпали, накормленные и чистые, а дом погружался в мирную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев, Минхо подходил к Джисону. Он не говорил много. Он просто садился на край постели, брал его руку в свои — большие, шершавые, невероятно нежные — и прижимал ладонь к своей щеке. И в его глазах стояло что-то такое огромное, что слова были бы для него слишком малы. Однажды, когда луна была особенно яркой и заливала серебром их комнату, а Джисон уже почти дремал, Минхо наклонился и прошептал ему в губы, сливая дыхание с его дыханием: — Спасибо. Джисон приоткрыл глаза, удивленный. — За что? — За то, что остался, — голос Минхо сорвался, и он закрыл глаза, прижавшись лбом к его лбу. — За то, что не ушел. За то, что держался. Ты сдержал свое обещание. Ты спас их. И себя. Ты спас всех нас. — Глупый. Это ты спас меня. Когда я пришел к вам один. Чужак. Лис. А ты принял меня безоговорочно. — И я бы сделал еще это тысячу раз, если бы пришлось. — Клянешься? — Клянусь. И легкий поцелуй, оставленный на мягких губах, был тому подтверждением.