Sine testibus

Луна, холодная и безразличная, плыла по черной бархатной глади неба, заливая мир призрачным серебристым светом. Ее отражение дрожало на темных водах океана, разбиваясь о черные скалы у подножия острова. Здесь, на самом краю, где каменистый берег встречался с шепчущим прибоем, сидел Кирилл. Он не искал утешения в этом пейзаже. Он искал его безжалостной ясности. Холодный камень под собой, соленый ветер, хлеставший по лицу и запутывавший длинные темно-синие пряди волос, оглушительный гул волн — все это было реальным, осязаемым, неоспоримым. В отличие от того, что творилось у него внутри. Стыд не ушел. Он кристаллизировался, превратившись в холодный, тяжелый камень на дне его существа. Каждое воспоминание о том, что произошло в фонаре, отзывалось острым, жгучим уколом. Он чувствовал призрачные касания на коже, слышал в шуме прибоя низкий, бездушный голос. Его собственное тело стало ему врагом, ловушкой, чьему отклику он больше не мог доверять. Он сидел неподвижно, как одна из могильных стел на склоне, его туманно-желтые глаза были прикованы к лунной дорожке на воде, но видели они лишь внутреннее опустошение. Именно так и нашел его Рери. Он не появился из тени. Он просто возник, как сама ночь, сгустившаяся в человекообразную форму. Сначала — лишь искажение в лунном свете, затем — высокая, более двух метров, фигура в тяжелом плаще с металлическими вставками, что глухо блестели в темноте. Пепельные волосы колыхались на ветру, а бинты на лице и теле казались в этом свете бледными, как кожа мертвеца. Единственный видимый глаз пылал ярко-красным углем, его вертикальный зрачок был устремлен на одинокую фигуру у воды. Воздух застыл. Даже шум прибоя на мгновение стих, подавленный тяжестью его присутствия. Кирилл не обернулся. Он знал. Каждым нервом, каждой частицей своего существа, он чувствовал приближение этой чуждой, всепоглощающей силы. — Ты пришел, — тихо произнес Кирилл, его голос был ровным, но в нем не было и тени прежней, странной шутливости. — Я всегда рядом, страж, — ответил Рери. Его голос гремел в ночной тишине, низкий, глубокий, будто не от мира сего, сотканный из скрежета камней и гула пустоты. — Разве ты не носишь мое сердце с собой? Кирилл медленно поднялся. Плащ светоносца развевался на ветру, как черное знамя. Его рука легла на древко копья, прислоненного к скале рядом. Металл был ледяным. — Если ты пришел вернуть его, то ничего не выйдет. Красный глаз прищурился. В нем не было ни злобы, ни насмешки. Лишь то же холодное, аналитическое любопытство. — Слишком поздно. Связь установлена. Ты… интересен. Это прозвучало как приговор. И мир взорвался. Кирилл двинулся первым. Его копье, вспыхнувшее мягким серебристым светом, прочертило в ночи ослепительную дугу. Он атаковал без предупреждения, со всей яростью и отчаянием, что копились в нем. Каждый удар был отточен годами тренировок, каждый выпад — смертоносен. Но Рери был не от мира сего. Он не уворачивался. Он растворялся. Его массивное тело двигалось с непостижимой, призрачной скоростью. Плащ вздымался, как крылья исполинской летучей мыши, поглощая свет и атаки. Металлические вставки отбивали удары копья с оглушительным лязгом, высекая снопы искр. Сила Грешника была сокрушительной. Он не фехтовал. Он ломал. Волны темной энергии, невидимые, но ощутимые, как ударная волна, исходили от него, вздымая гальку под ногами и заставляя воду отступать от берега. Кирилл парировал, отскакивал, его свет вспыхивал, отсекая тьму, но с каждым мгновением он чувствовал, как его силы тают. Это было как пытаться остановить прилив. Рери не проявлял ни гнева, ни усилий. Он просто наблюдал, изучал, и в нужный момент — атаковал. Один мощный, размашистый удар — не оружием, а открытой ладонью, от которой воздух завыл. Защитный свет Кирилла вспыхнул и погас, как раздавленный светлячок. Копье вырвалось из его рук и со звоном отлетело в сторону. Следующим движением Рери оказался вплотную. Огромная рука в бинтах впилась в его плащ на груди, подняла и с нечеловеческой силой швырнула его на землю. Удар о камни выбил из Кирилла воздух. На мгновение мир померк. Он лежал на спине, оглушенный, беспомощный. Тяжелая тень склонилась над стражем, закрыв фальшивую луну. Рери стоял над ним, одной ногой прижимая его бедро к земле, его грузное тело делало любое сопротивление бессмысленным. Холод камней просачивался сквозь ткань плаща, а огонь Бездны, исходящий от Грешника — сквозь плоть, прямо в душу. Ярко-красный глаз с вертикальным зрачком впился в него без всякой эмоции. — Ты силен, страж. Но ты — свет, пытающийся осветить бездну. Бездна же… поглощает. И тогда Рери наклонился ниже. Его огромные, забинтованные руки, способные стирать миры, с неожиданной, почти чудовищной нежностью коснулись лица Кирилла. Шершавая ткань скользнула по его щеке, по линии скулы. Кирилл резко дернул головой, пытаясь вырваться, но пальцы Грешника лишь мягко, но неумолимо вернули его лицо в прежнее положение. — Не прикасайся ко мне, — прошипел Кирилл, и в его ровном голосе впервые зазвучала отчаянная, животная нотка. — Почему? — Голос Рери гремел прямо над ним, осязаемый и тяжелый. — Это та же плоть, что откликалась на меня в сиянии твоего убежища. Разве она не принадлежит тебе? Одной рукой он продолжал удерживать лицо Кирилла, большим пальцем проводя по его нижней губе. Другой рукой он медленно, почти ритуально, разжал пряжку его плаща. Металл щелкнул. Тяжелая ткань распахнулась, обнажив темную рубаху и бледную кожу шеи. — Прекрати, — голос Кирилла сорвался, когда пальцы в бинтах скользнули под воротник рубахи, касаясь ключицы. Его собственное тело предательски вздрогнуло. Память, живая и постыдная, хлынула обратно — призрачные ласки, вымученные стоны, всепоглощающий стыд. — Твое тело говорит иначе, — заметил Рери, его глубокий голос был полон того же безразличного любопытства. Его ладонь легла на грудь Кирилла, прямо под сердцем, и он почувствовал, как то учащенно забилось. — Оно помнит. И, кажется, скучает. Кирилл зажмурился, пытаясь отстраниться, уйти в онемение, но это было невозможно. Каждое прикосновение было огненным клеймом на его сознании. Рука Рери скользила вниз, ладонь прижалась к его животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под тонкой тканью. Пальцы прошлись по ребрам, к соску, и сжали его через материал рубахи. Кирилл не смог подавить короткий, сдавленный стон. — Видишь? — Просто констатировал Рери. Его дыхание не сбивалось, в его монолитном спокойствии не было и намека на страсть. Это было исследование. Холодное, бездушное изучение реакций живого существа. — Оно горит. Даже здесь, под открытым небом. Даже когда твой дух пытается отрицать это. Его рука поползла еще ниже, к поясу, и Кирилл понял, что сейчас повторится самое страшное. Но теперь — наяву. Без защиты сияющих стен фонаря. Под холодным взглядом луны и бескрайнего, равнодушного океана. Луна, холодный свидетель, продолжала свое безмолвное шествие по небу. Ее свет, некогда казавшийся Кириллу чистым, теперь освещал его поругание. Рука Рери, огромная и забинтованная, лежала на его животе, и каждый мускул под ней был напряжен до дрожи. Он пытался дышать ровно, отстраненно, как учили его предки-альвы, но воздух предательски срывался с губ дрожащими, короткими вздохами. — Перестань бороться с неизбежным, — прозвучал над ним низкий, гулкий голос. — Это лишь усиливает отклик. Пальцы Рери скользнули ниже, к поясу. Металлическая пряжка с глухим щелчком поддалась. Затем его ладонь легла плашмя на низ живота Кирилла, прямо над стягивавшимися от ужаса и предвкушения мышцами. Кирилл резко дернул бедрами, инстинктивная попытка бегства, но нога Грешника, все еще прижимавшая его к земле, была непоколебима, как скала. — Нет... — это был уже не протест, а стон отчаяния, когда пальцы в бинтах нашли ложбину между его ног и с легким, неумолимым давлением прижались к сокровенному месту через ткань штанов. Волна постыдного, жгучего тепла разлилась по его жилам, заставив сердце бешено колотиться. Он зажмурился, впиваясь ногтями в ладони, но это не помогало. Его собственное тело, это предательское сборище нервов и плоти, отзывалось на чуждое прикосновение с пугающей готовностью. Оно вспоминало. Вспоминало тот же стыд, ту же слабость, тот же вымученный экстаз в сияющей тюрьме фонаря. Рери наблюдал. Его единственно видимый красный глаз был пристально устремлен на лицо Кирилла, ловя каждую гримасу, каждое изменение дыхания. Он двигал рукой, медленно, ритмично, создавая трение, и с каждым движением напряжение в теле стража нарастало, становясь почти невыносимым. — Ты видишь? — снова произнес Рери, и в его голосе не было торжества. Лишь холодная констатация факта. — Свет… он так легко поддается растлению. Он так жадно впитывает тьму. Его свободная рука поднялась к его собственному лицу, к бинтам, скрывающим рот. Он не разматывал их. Он просто провел пальцами по ткани, и там, где должна была быть плоть, ткань сама собой расступилась, обнажив на мгновение нечто темное, лишенное четких черт. Не рот, а скорее прореха в реальности. И тогда он наклонился. Его губы — или то, что их заменяло — прикоснулись к шее Кирилла. Прикосновение было ледяным, обжигающим, лишенным влаги. Кирилл вздрогнул всем телом, пытаясь отодвинуться, но могучие руки Рери держали его с легкостью. Холод сменился резкой, пронзительной болью — Грешник впился в его шею, в место соединения с плечом. Это не было укусом в привычном его понимании, это было… клеймение. Ощущение, будто в плоть вонзались осколки абсолютного нуля, выжигая нервные окончания и оставляя после себя онемение и жгучую память. По горлу Кирилла вырвался сдавленный крик, тут же заглушенный грохотом прибоя. Пока волны боли еще раскатывались по его телу, пальцы Рери, все это время продолжавшие свое грешное дело, стали настойчивее. Он не просто ласкал. Он нажимал, тер, растравливал, доводя и без того взвинченные нервы до предела. Кирилл чувствовал, как по его спине бегут мурашки, как живот сжимается в тугой, болезненный комок наслаждения и отвращения. Затем те самые пальцы, сильные и ловкие, расстегнули пуговицу на штанах. Холодный ночной воздух обжег обнаженную кожу, но ему не дали содрогнуться. Рука Рери скользнула внутрь, мимо дрожащих мышц бедер, и один палец, грубый и уверенный, нашел вход. Кирилл изогнулся, выбросив голову назад. Его пальцы впились в холодные камни под собой, пытаясь найти опору в этом крушащемся мире. Он пытался кричать, но из его горла вырывалось лишь хриплое, беззвучное рыдание. — Тише, — прошептал Рери ему в ухо своим неотмирным голосом, пока его палец медленно, с неумолимым, растягивающим давлением, проникал внутрь. — Прими это. Боль была острой, непривычной, разрывающей. Но хуже боли было ощущение собственного тела, вынужденного приспосабливаться, принимать, даже… сжиматься вокруг чуждого вторжения. Пальцы Рери двигались внутри него с той же методичностью, с какой он разрушал миры — без гнева, без страсти, лишь с холодным, разрушительным замыслом. А потом он снова наклонился к его лицу. Его губы — холодные, безжизненные — прижались к губам Кирилла. Это не был поцелуй. Это была печать. Утверждение власти. Осквернение самого дыхания. Кирилл пытался отвернуть голову, сжать челюсти, но сила, удерживавшая его, была абсолютной. Он был вынужден принять этот ледяной, бездушный контакт, чувствуя, как тьма Грешника просачивается в него через самые сокровенные врата. И под равнодушным взглядом луны, под аккомпанемент вечного, неумолимого океана, защитник света был не просто побежден. Он был поглощен. И самое ужасное заключалось в том, что в глубине своего оскверненного существа, сквозь боль и стыд, он чувствовал искру того самого, постыдного огня, что когда-то зажег в нем Грешник. И эта искра, казалось, уже никогда не погаснет. Боль была якорем, впившимся в плоть реальности. Но за ней, сквозь разрываемые ткани сознания, пробивалось нечто иное — постыдное, влажное тепло, разливавшееся по жилам в ответ на методичное движение пальцев внутри него. Кирилл лежал, распятый на холодных камнях, его тело выгнулось в немом крике, пятясь от боли и в то же время предательски следуя за ней, к какому-то невыносимому пику. Рери наблюдал. Его багровый глаз не мигал, впитывая каждую судорогу на бледном лице стража, каждый прерывистый вздох, вырывавшийся меж сжатых зубов. Он двигал пальцами с холодной, хирургической точностью, находя глубинные узлы напряжения и заставляя их разжиматься в мучительном спазме. — Ты видишь? — его голос, грубый и бездушный, прорезал стоны Кирилла. — Даже боль… ты превращаешь в наслаждение. Таков уж твой свет — жаден до любого горения. Он добавил второй палец. Боль вспыхнула с новой силой, заставив Кирилла вздрогнуть и закусить губу до крови. Но вскоре ее остроту стала вытеснять странная, глубокая полнота. Его собственные мышцы, предательские и живые, начали сжиматься вокруг вторжения, уже не только сопротивляясь, но и… принимая. Обволакивая. Стыд пожирал его изнутри, жгучий и едкий, как кислота. Он, страж, чья сила очищала тьму, теперь дрожал под чужими руками, и его тело, его проклятая, отзывчивая плоть, отвечала на прикосновение погибели. Рери наклонился ниже, его пепельные волосы коснулись щеки Кирилла. Горячее дыхание обожгло ухо. — Позволь ему быть, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не констатация, а… повеление. Приказ, обращенный к самой сути его существа. — Ты не сможешь отрицать то, что является частью тебя. И тогда что-то в Кирилле надломилось. Не сопротивление, а та внутренняя дамба, что сдерживала потоп. Сдавленный, томный стон вырвался из его груди, и тело затрясли судороги, безудержные и всепоглощающие. Это была не добровольная разрядка, а вымученная капитуляция, выжатая из него чуждой волей. Волна жара прокатилась по его жилам, оставив после себя леденящую пустоту и всепоглощающий стыд. Он рухнул на спину, полностью обессиленный, грудь вздымалась в бешеном ритме. Воздух пах морем, его собственной кожей и чем-то чужим, раскаленным — запахом Рери. Грешник медленно извлек пальцы. Его красный глаз скользнул по бессильному телу под ним, по прозрачной жидкости, смешавшейся с каплями крови. — Любопытно, — произнес он все тем же безразличным тоном, будто комментируя результат эксперимента. — Ты отдаешь даже это. Свой свет. Свою суть. Бездне. Мне. Он выпрямился, отбрасывая на Кирилла длинную, уродливую тень. Его плащ тяжело взметнулся. — Этого достаточно. На сегодня. И так же внезапно, как и появился, он начал растворяться. Его массивная фигура потеряла очертания, стала прозрачной, как дым, и лунный свет прошел сквозь нее. Через мгновение на берегу никого не было, кроме Кирилла и вечного рокота океана. Давление исчезло. Связь оборвалась. Кирилл лежал неподвижно, глядя в бесконечно далекие, холодные звезды. Физическая боль постепенно отступала, оставляя после себя другую, куда более глубокую рану. Растворившуюся в нем чуждость. Память о навязанном экстазе. Ощущение, что нечто темное и липкое навсегда осталось внутри, пропитав его до самых глубин. Он с трудом поднял руку — свою, снова свою. Пальцы дрожали. Он провел ими по лицу, по губам, все еще чувствуя жгучее прикосновение того, что не было губами. Потом опустил руку на холодный камень, сжал в кулак острый обломок, пока боль от впившихся в ладонь граней не принесла странное облегчение. Он был свободен. Но эта свобода была хуже любого плена. Потому что он унес тюрьму с собой. Внутрь. И ключ от нее висел у него на поясе, тихо мерцая багровым светом в глубине стекла.