Крылья

Когда человек влюбляется – у него за спиной появляются крылья: огромные такие, и ангельски белоснежные. Если любовь взаимна – они бесследно исчезают. Если взаимность не встречена – остаются, пока человек не разлюбит сам. За свои тридцать лет Александр Христофорович Бенкендорф – шеф жандармов и страх всех поэтов – ни разу не испытывал вышеописанного прекрасного чувства: любовь ему была незнакома. До шестнадцати лет он рос в строгости и дисциплине, после поступил в офицерскую гвардию, где было совсем не до личного и сердечного. Уже смирившись, с судьбой-одиночеством, Александр решил полностью погрузиться в работу. До одного момента. Пока на престол не взошёл он. Николай Павлович Романов. Его властвование началось с борьбы –навечно запомнившегося восстания декабристов. И правление его продолжалось долгие годы, нерушимо и мощно. Вскоре Бенкендорф сблизился с императором, став ему... Хорошим другом. Александр сам не заметил, как стал ждать, когда император вызовет его к себе за отчётом, поднимет на него взгляд голубых глаз, пожмёт руку, предложит попрактиковаться в игре в теннис. Он жаждал этого, и наслаждался каждой секундой проведенного вместе времени. Правая рука царя не сильно придавала этому значения, предпочитая не заглядывать в свой внутренний мир, пока однажды, проснувшись, он не увидел за спиной белоснежных крыльев. Бенкендорф застыл. Его привязанность стала чем-то бо‌льшим, обрела смысл, он влюбился. Не в дворянку, не в придворную девушку, не в герцогиню или принцессу, а в него. В того, о ком нельзя даже мечтать. В глазах тут же скопились слёзы, отражая пронзительную боль. Первая любовь – и сразу же заведомо без ответа. Александр знал и видел, как император любит свою жену, как искренне счастлив с ней. Почти впервые за всю свою жизнь шеф жандармов не знал, что делать. Куда деть такие нескладные и неуправляемые чувства? Как теперь смотреть императору в глаза? В конце концов, что делать с этими крыльями? Мужчина осторожно коснулся их – на вид они казались острыми, готовые поранить любого, кто к ним прикоснется, но пальцы ощутили нежную мягкость. Такой и была его любовь. От расспросов Его Величества было не уйти. День начался с очередного доклада. Бенкендорф, собрав волю в кулак и глубоко вздохнув, вошёл в кабинет государя. Крылья медленно складываются, когда мужчина проходит сквозь проём, раскрываясь в комнате. Николай поднимает голову, оторвавшись от бумаг, и взгляд упирается в шефа жандармов –сначала с удивлением, а потом даже с каким-то счастьем. - Александр Христофорович? Неужели Ваше ледяное и неприступное сердце наконец-то пламенно влюбилось? Кто эта счастливица? - глаза императора блестят искренним интересом и любопытством. Сердце окрылённого сжалось – ведь именно в этот блеск он в своё время и влюбился. Бенкендорф молчал. Он не знал, что ответить. Тишина заметно затянулась. - Ну что же Вы молчите, Александр? Все свои. - подначивал государь. - Ваше Величество, я... Я пока не могу сказать. Действительно не могу. - Бенкендорф, смотревший все это время в пол, вдруг поднял глаза, охваченные отчаяньем и плохо скрываемой болью. Николай был удивлён. Ему никогда не доводилось видеть своего ближнего подчинённого в таком состоянии–шеф третьего отделения всегда был холодным принцем. - Comme tu veux, Alexandre,я Вас не заставляю, расскажете, если сами того пожелаете. - лицо Николая переменилось за несколько секунд, приняв на себя тихую обеспокоенность. Александр лишь благодарно кивнул в ответ. На этом сегодняшний разговор был закончен. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Любопытство Николая было чересчур несдерживаемым, и он чуть ли не каждый день интересовался возлюбленной Бенкендорфа: красивая ли она? Из благородного ли рода? Вопросы сыпались ещё сильнее, чем государственные поручения. В ответ Александр лишь расстеряно кивал, не зная куда себя деть. Очередной отчёт, и снова Николай задаёт разного рода вопросы. Но Александр больше не может выдержать. Слишком больно, слишком сложно. Он прерывает волну интереса. - Это Вы, Николай Павлович. - устало произносит Бенкендорф, и взгляд упирается в голубые глаза напротив. - Что я? - с недоумением переспрашивает император. - Вы спрашивали, кто она. Я отвечаю Вам. Это вы, Николай Павлович. Я влюблен в Вас. - глаза, не выдерживая напряжения, опускаются в пол. Государь ежесекундно менялся в лице–его выражение примеряло на себя будто все эмоции мира, кроме радостных. Поджатые от гнева губы, распахнутые льдистые глаза, сдвинутые к переносице изящные брови. Рука упирается в стол, ноги подкосились от удивления, пусть и старается держаться. - Ты... Ты понимаешь, что и кому ты сейчас говоришь?!.. - полушёпот в своей разъярённости страшнее крика. Неожиданно даже для самого Николая. Александр не смел поднимать глаз. Он знал, что за таким может следовать. Но молчать о своих чувствах было тяжелее. - Александр, ты представляешь, чем мне это грозит?! Боже.... Человек, которого я считал ближайшим другом, дал в руки власть, оказался.... - слово, нарекающее человека, любящего себе подобных, застряло в горле. - И влюбленным в меня. Ты как никто другой знаешь, что может произойти, если хоть кто-то узнает.... И если хоть слово выронишь кому-то ещё, я по щелчку пальцев разрушу твою жизнь. Убирайся вон. Я не хочу тебя видеть. - тонкие губы императора презрительно скривились, в глазах стоял самый настоящий гнев пополам с отвращением. Комок в горле Александра не давал дышать – его чуть не разрывало от слов Николая. Опустошение и разочарование в самом себе завладели им, и он спешными шагами покинул тронный зал, почти выбегая на улицу и жадно вдыхая холодный воздух. Карета была подана тут же, и спустя четверть часа он прибыл домой. В родных стенах ему стало чуть легче. Он выпроводил из покоев всю прислугу, желая побыть в одиночестве. За лишнее проронённое слово его могли лишить всех званий и отправить в Сибирь. Он это прекрасно понимал, и мысленно уже прощался со своим положением. Боль от слов Николая все так же сильно давила на него – ещё хуже, чем мысли о каторге. И единственным способом на данный момент, которым можно было заглушить ее, он решил выбрать алкоголь. Мужчина не любил выпивать, не любил пьяных. Даже на праздниках ограничивался лёгким шампанским. Достал выдержанный в дубовых бочках коньяк, подаренный Николаем на прошлый день рождения, сел на пол около дивана. Белые крылья окутывали его, будто закрывая от внешнего мира, и горлышко бутылки припало к губам, обжигая рот. Первый глоток. Второй. Третий. Сознание понемногу затуманивалось, тело расслаблялось, всё меньше удерживая военную выдержку, боль тупилась. Бенкендорф просто пил, даже не чувствуя вкуса, и взглядом упирался в одну точку, осмысляя произошедшее. Он не знает, сколько времени прошло, но когда бутылка была уже на половину пуста, его заклонило в сон. Он еле-еле встал, и мягко рухнул на стоящий рядом диван, отправляясь в Морфеево царство. *** Николай со злостью смотрел на дверь, за которой совсем недавно скрылся Бенкендорф. Прошло минут десять с его ругани несчастного влюбленного–он уже чуть успокоился, и на смену ему пришло осмысление. Император понимал, что был излишне вспыльчив, что можно было быть мягче. Мы не подвластны чувствам, и особенно – любви. Стал надеяться, что все само собой наладится, готов был даже принести свои извинения, но когда Бенкендорф не появился на следующий день – стало ясно, что тот воспринял его слова более, чем всерьез. Николай решил отправить кого-нибудь проведать подчинённого, узнать, в порядке ли тот. Посланника не было не больше часа, но по возращении тот был слегка смущён. Подбирая слова, сообщил, что стучался несколько раз, и открыл не кто-то из прислуг, а Александр Христофорович лично. -От него пахло... От него пахло спиртом, Ваше Величество. Николай даже как-то облегчённо выдохнул. Запил, значит. Отпустив подчинённого, наказал никому про увидевшее не рассказывать. Тот лишь понимающе кивнул и покинул кабинет. Про себя Николай уже все решил. Он даст ему время разобраться в себе и чувствах. Выписав заявление на официальный отпуск и засунув бумагу в конверт, он отправил его домой к шефу жандармов. *** Проснувшись и с трудом разлепляя веки, Александр не сразу понял, что находится у себя в доме – утро, как правило, обычно начиналось уже в кабинете. Властитель ощущал себя до ужаса паршиво – похмелье давало о себе знать. Воспоминания сами возникли перед глазами и душевная боль вернулась вмиг. Доковыляв на ватных ногах до кухни, он налил себе стакан воды и стал искать средство от похмелья, мысленно проклиная вчерашнего себя за то, что освободил слуг. Наконец, найдя что-то, выпил залпом, сел на стул, потирая виски, ожидая, когда лекарство начнет действовать. Он не знал, сколько времени так просидел, но когда почувствовал себя чуть легче, наконец встал и отправился в ванную, приводить в порядок и тело, мысленно обещая себе больше никогда не пить. Выйдя, бросил взгляд на часы, немного опешив, увидев двенадцать дня. Он уже как пять часов должен быть на посту. В голове тут же зазвучали вчерашние слова Николая: "Я по щелчку пальцев могу разрушить твою жизнь" . За ним давно уже могли приехать жандармы и арестовать. Выдохнув и потирая переносицу, он решил отвлечься на почту. Среди конвертов лежал один выделяющийся. С императорской печатью. Александр вспотевшими руками открывает письмо, дрожащими пальцами достав бумагу. Внутри понимание, что от нее зависит его судьба. Он вчитывается, надеясь на самое худшее, но с каждой прочитаной строчкой, его лицо все больше и больше растягивалось в удивлении. "...отпуск с 14 марта по 28 марта" дочитывает Александр вслух, под конец переходя на шепот. Он находился в недоумении, не понимал, что это значит. Его простили? Или просто не хотят видеть? Готовят к чему-то? От неизвестности становилось не по себе. Весь оставшийся день он провел в раздумьях о том, что будет с ним дальше и что делать с собственными чувствами, выпавшими так некстати. Не знал, как избавиться от назойливых мыслей. Руки сами потянулись к остаткам коньяка. И вот снова блаженное опьянение. Нарушил собственное, данное днём обещание. Алкоголь вновь заглушил боль. Шли дни, Александр пил каждый день, расходуя все подаренные ему запасы. Свежесть и ухоженность таяла на глазах. Боли почти не было, только крылья за спиной напоминали обо всем случившимся. Ведь, по сути, из-за них он попал в такое положение. Не будь этих белоснежных отростков, Николай не узнал бы о чувствах, и Александр справился бы с ними сам. В один день он выпил намного больше, чем обычно. И больше, чем обычно,его охватывали мысли о боли и мраке. Крылья показали его чувства, крылья всё подорвали. Они избавили его от тепла Николая. Так почему бы не избавиться и от их нежности? Решение вырвать чувства с корнем было принято за считанные секунды, оставалось лишь понять, как совершить этот финал. Ножом? Огнём? Тисками? Ещё немного поразмышляв, решил сделать это сам. Ухватившись за ту часть, что близилась к основанию правого крыла, он закрыл глаза, сжимая веки–холодный пот выступил на лбу. И, наконец, потянул. Сначала не сильно, пробуя. А затем несколько резких движений, с треском переломанных костей и горящего леса в диком пламени. Он услышал свой собственный немой крик, затем – душераздирающий хруст. Взрывная боль разлилась по всей спине, выбивая землю из-под ног. Что-то теплое и липкое хлынуло по спине. В воздухе почувствовался запах крови. Крыло упало рядом с ним, словно чужое. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, но останавливаться было нельзя– и через адскую, пронзительную боль, взял левое крыло, уже изученным движением вырывая сквозь жуткий звук. В этот раз было настолько невыносимо, что он не сдержался и закричал, срывая связки. Крик заставил бы похолодеть любого, кто услышал бы. Слёзы брызнули из глаз, заливая побледневшие щёки. Тело не выдержало такого давления, и он упал в обморок. *** Бенкендорф лежал на холодном полу, окруженный кровавыми крыльями, тяжело дыша. Спина горела, как от тысячи раскалённых углей. Из раны шла горячая кровь, тут же впитываясь в одежду. Он попытался встать стиснув зубы, и через боль всё же поднялся, нащупывая в медицинской коробочке бинты и мазь. Подойдя к зеркалу, он ужаснулся. Из зеркала на него смотрело отражение совсем другого мужчины. Щетина, огромные синяки под глазами, будто ему прибавили лет двадцать. Но больше всего пугал взгляд. Он был абсолютно пустым. Александр начал снимать рубашку, чувствуя, как вместе с одеждой отходит и засохшая кровь. Шипя сквозь стиснутые зубы, у него все таки получается оголить тело–смотрит на спину через зеркало, болезненно ужасаясь. Взяв себя в руки, он лёгкими касаниями наносит мазь, каждый раз стараясь не застонать от боли, и бинтует поверх плотным слоем. Военные навыки оказались не зря. Наконец закончив, обескрыленный, он решил лечь спать, решая разобраться со всеми в грядущем завтра. *** Спина болела, но уже не так сильно, как вчера. Мазь сделала свое дело, и рана покрылась заживляющей пленкой. Наткнувшись взглядом на крылья, он принял решение сжечь их–так же быстро, как и вырвать. В камине. Стоило ему поднять одно из крыльев, как оно распалось на тысячи перьев, облегчая работу. *** Александр смотрит на то, как догорает последнее перо. Чувствует ли он что-то в этот момент? Нет, абсолютно ничего. Только пустоту. И облегчение. Будто с болью забрали и его чувства. Наконец встав, он натыкается взглядом на ещё одно перо, одиноко лежащее на полу, как и он сам. Взяв его в руки, он хотел тут же бросить его в языки огня, но остановился, сжал в руках. Решил оставить, в напоминание о том, что он не бездушная тварь и умеет любить. Когда-то любил. *** Дней до окончания его отпуска оставалось немного. Он выбросил все бутылки, побрился, привёл себя в порядок. Настал первый рабочий день. Он пришел раньше всех, ещё более собранный. Холоднее, чем прежде. Выточенный, будто статуя. Тут же приступает к работе, по которой, оказывается, успел соскучится. В середине дня его вызвал император. Было ли ему страшно идти? Нет. Боялся ли он осуждения? Может быть. Впервые он не чувствовал трепета и жажды встречи. Только приятную пустоту. *** Двери кабинета отворились. Бенкендорф заходит уверенным, размеренным шагом. Встал перед императором, тут же смотря в глаза Николаю. В глазах государя не было уже прежней злости или презрения, скорее наоборот – радостью. Ах, да. Нет крыльев. - Смотрю, отпуск Вам пошел на пользу, Александр Христофорович,- произнес император с нескрываемым удовлетворением. От удовольствия императора Александру стало лишь противно. Последовал лишь равнодушный ответ. - Было время на размышления, Ваше Величество. О чём вы хотели поговорить со мной? - Ах, да, об этом. Я планирую путешествие по нашей необъятной стране, и хотел бы узнать у Вас, не желаете ли Вы поехать со мной? Александр безучастно кивает, глядя прямиком на Николая и вместе с тем сквозь него. - Прекрасно, Александр, Je suis très heureux. Вы можете быть свободны. Начальник третьего отделения направился к выходу из тронного зала. Николай был искренне рад, что Александр отпустил его. Но единственное, что не заметил император - это перо, что выглядывало из кармана мундира. Он никогда не узнает, каким именно путем Бенкендорф когда-то избавлялся от чувств.