Не забирай себя у меня

      Это странно. Райнер почти ничего не чувствует. Быть воином — это всегда тяжелее. Солдат смел, отчаян и, если честно, подтуповат, но он хотя бы любит всех вокруг, включая себя самого. После того, как Браун вернулся домой, эта личность еще не показывалась. Наверное, осталась на Парадизе, с дьяволами, где ей и место…       Дьяволы. Монстры, которые не были достойны иметь даже право на жизнь, когда-то улыбались им, и Райнер злился на себя за то, что никак не мог выкинуть их лица из головы. Даже те, кто умер уже давно, постоянно приходили к нему во снах. Стены в комнате казались все выше. Они уходили к потолку и растворялись в нем, смыкались где-то за границами неба, давили, напоминая гигантские строения Парадиза, которые он когда-то мечтал разрушить. Возвращение в Марли было не триумфом, а бегством. Каждый звук, каждый запах, каждое лицо в Либерио в итоге становилось призраком, шепчущим ему одно и то же слово: «Лицемер». «Они — не люди, — мысленно твердил он себе, глядя в потолок. — Они — угроза. Они — чудовища. Мы были правы. Я был прав» Райнер попытался вспомнить что-нибудь дикое, чтобы снова возненавидеть их, но в голову приходили только мирные моменты, которые особо не помогали делу. Воин, как ни странно, помнил каждую деталь. Смех Марко. О, Марко, пожалуй, был самым добрым созданием, которое когда-то жило в этом жестоком мире. Он напоминал Райнеру светлячка, маленького, невинного и очаровательного, но совершенно беззащитного. Его огонь легко можно погасить, просто прихлопнув его и закончив чудо одним движением ладони. От раздавленной букашки останется только маленькое мокрое пятно, от света — лишь воспоминание, то согревающее, то режущее больнее тысячи лезвий. Райнер не думал, что ему вообще может быть так плохо из-за какого-то там монстра. Остальные, наверное, были бы похожи на Марко, если бы мир не сломал их, если бы на их глазах не сжирали кого-то по вине воинов. Может, они тоже были хорошими. Саша и Конни, например, никогда бы, пожалуй, не подняли на него руку, даже если бы узнали о том, как сильно он, Бертольд и Энни прогнили изнутри. А Райнер, наоборот, прекрасно видел, что ему врали, но продолжал делать все, чтобы они погибли. Все до единого. — Они были просто людьми, — почему-то вслух прошептал он в темноту. — Обычными людьми. Гнев на монстров с острова резко сменился леденящим душу холодом. Отрицание треснуло, и из щелей в хрупкой, израненной душе зачем-то хлынула правда, уродливая, неказистая и перерезающая ему горло. Он знал, что кровь, которой он захлебывается — это всего лишь злые шутки его сознания, но не мог перестать пытаться хватать ртом воздух. Но он не вставал, чтобы прекратить это. Райнер продолжал лежать, не в силах пошевелиться. Вес его собственного тела стал невыносим. Он был не Воином, не Солдатом, не Спасителем человечества. Он был мальчишкой, которого накачали лозунгами и бросили в мясорубку. Но это было слабым оправданием. Другие такие же мальчишки не ломались. Бертольд… бедный Бертольд, он до конца сомневался, но шел за ним. Энни… она сразу все поняла и предпочла сон реальности. А он? Он нашел утешение в искусственно созданном бреду, разорвав свою душу на две половинки, лишь бы не видеть правды. Он вспомнил день, когда они с Эреном, еще имея право зваться друзьями, сидели на стене и смотрели на мир за пределами Парадиза. Эрен говорил какую-то чушь о свободе, о том, что за стенами нет врагов, а есть неизведанные земли. А он, Райнер, сидел рядом и знал, что это ложь. Что он и есть тот самый враг. Он смотрел на горящие глаза Эрена, на веселую, полную надежд улыбку на еще детском лице, и чувствовал себя богом, играющим с судьбами муравьев. Теперь он был на месте муравья. И кто-то уже решил все и раздавил его. «Я не уничтожал демонов, — мысли крутились в голове, как вороны над полем битвы. — Я убивал людей. Я разрушал их дома. Я отнял у Марко его будущее. Я предал доверие тех, кто считал меня другом. Я привел свой отряд на смерть». Вороны. Каркающие, вездесущие. Когда они с Бертом разрушили первую стену, они черными стаями заполняли небо, мелькали между огромными тушами титанов, стараясь попасть на самый большой пир в их жизни. Всюду валялись части чего-то, что раньше жило, думало и называло себя человеком. Теперь оно не представляло из себя совершенно ничего и даже не претендовало на то, чтобы оставить о себе воспоминания в головах детей, которые и обрекли их на это. Энни отвернулась, а Бертольда, который до этого так радовался тому, что у них, малышей, и правда все получилась, просто вырвало. Райнер до сих пор четко помнил, как держал его дрожащее тельце в руках и пытался уговорить его поверить в то, что они все сделали правильно, что демоны только и заслуживают того, чтобы стать пищей для падальщиков. Теперь Райнер видел лица — не абстрактные лики дьяволов, доведенные до гротеска в воображении ребенка, а конкретные лица людей, которым он причинил невыразимое зло.       Вот оно. Истина, лишенная всяких покровов. Он был не героем, сражающимся с чудовищами. Он был чудовищем, нечестно убивающим героев. Хуже того — он был трусом, который притворялся чем-то нужным и для тех, и для других, потому что не мог вынести правды о себе. Райнер рывком встал подошел к зеркалу. В отражении стоял не бравый воин Марлии, а пустая оболочка. Его глаза, когда-то полные решимости, а потом — безумия, теперь были стеклянными и мертвыми. В них не было ничего. Ему было бы лучше, если бы он просто продолжал ненавидеть. — Я — ничто, — зачем-то брякнул он отражению, будто пытаясь его в чем-то убедить. — Я не заслуживаю дышать этим воздухом. Я не заслуживаю жить в этом мире, пока те, кого я уничтожил, лежат в земле. Эти мысли пришли не как порыв отчаяния, а как холодная, неумолимая логика. Это был единственный разумный выход. Единственный способ заплатить по счету, раз никто не сумел сделать это за него. Единственный способ прекратить это бесконечное страдание, это чувство вины, которое разъедало Райнера изнутри. Эти мысли поглощали его, окружали, становились им. Браун посмотрел на свой пистолет, лежащий на тумбочке. Он был тяжелым, реальным. В отличие от его жизни, которая была фарсом, ложью от начала до конца. Райнер взял оружие в руку. Металл был успокаивающе холодным. Эти мысли были последним ясным выбором в его жизни. Выбором, который он делал сам, без приказов Марлии, без миссии, без лжи. Он поднес дуло к виску. Палец лег на спусковой крючок. Райнер не думал о славе, о долге или о спасении мира. Он думал о тренировках, маленьких победах и провалах, о громком смехе Конни и фырканье Жана, о застенчивой улыбке Армина, об уверенном взгляде Микасы и горячих руках Эрена. Он думал о всех жизнях, которые он отравил одним своим существованием. Если бы его никогда и не существовало, пожалуй, было бы лучше. Может, тогда после смерти Марселя Энни и Бертольд бы развернулись и позволили дьяволам пожить еще несколько лет. И в этой последней, страшной ясности, Райнер наконец-то нашел покой. Покой в осознании того, что его смерть — это не трагедия, а исправление ошибки. Единственное по-настоящему правильное дело, которое он совершит за всю свою никчемную, полную трусости, предательства и лжи жизнь.       Палец начал медленно давить на спуск.        — Райнер! Страшный крик разрезал тишину, застав Брауна врасплох. Пистолет будто бы сам по себе выскользнул из руки и с неестественным грохотом упал на пол, пока Райнер оборачивался, чтобы уставиться в чужие глаза, полные страха, боли и отчаяния. Бертольд. Его друг стоял, замерев от испуга, и смотрел на его висок, которого секунду назад касался холодный металлический ствол. — Это… Это не то, о чем ты подумал, — тихо промямлил Райнер. Он понятия не имел, зачем ему нужно было оправдаться перед Бертольдом, но он не мог вынести выражения его лица. Бертольд остекленевшими, глубоко печальными глазами уставился на него и сделал неуверенный шаг вперед. Это было так осторожно, что Райнеру показалось, что его боятся спугнуть, как дикого оленя. Некоторое время он просто смотрел на это и не мог понять, почему. А потом он представил, что было бы, если бы Бертольд на его глазах попытался лишить себя жизни. Райнеру показалось, что он не чувствует ног. — Райнер, — голос Гувера был тихим, но его слова, наоборот, разрезали застывший в комнате воздух слишком громко. — Это именно то… Это… Райнер, не надо! — Я бы все равно не смог, — Браун хотел сделать шаг ему навстречу, но не смог пошевелиться. — Я бы… регенерировался. Висок бы зажил. — Ты не настолько глуп, — невесело усмехнулся Бертольд. Его огромные глаза снова наполнялись слезами. Он часто плакал. — Ты бы выстрелил в спинной мозг, как только понял, что забыл про это… Ты бы… Райнер не знал, что и ответить. Его сердце стучало в ушах, но он не мог открыть рот, чтобы хоть как-то утешить человека, которому почему-то было до него дело. Он видел, что Бертольд был на грани паники, но ничем не мог помочь ему. Гувер медленно сделал пару шагов вперед, крупными рывками приближаясь к Брауну. Он весь дрожал; неудивительно, что он споткнулся, с сюрреалистично громким грохотом приземляясь на колени. Райнер хотел было подать ему руку, чтобы помочь подняться, но Берт просто не стал вставать и так и прижался к нему, подползая, словно какой-нибудь раб. Его щека уткнулась в живот Брауну, а руки крепко обхватили поясницу. Это было почти больно, но Райнер не простил бы себе, если бы попытался отстранить его. — Берт, я… — он не помнил, что хотел сказать, и медленно опустил ладонь в волосы Бертольда, мягко, слишком нежно для этой ситуации поглаживая его голову. Он не успел закончить предложение. Гувер сначала просто всхлипнул, а потом ударился в отчаянные, болезненные рыдания. Рубашка Райнера моментально намокла, пропитываясь его слезами. Бертольду, наверное, было бы куда больнее, если бы он умер. А Райнер… ну, Райнера бы просто не было, и его бы уже это не беспокоило. Он бы не увидел, как его дорогой, милый друг корчится на полу, пытаясь отрицать его смерть; не почувствовал бы, как его остывающее, изуродованное тело крепко прижимают к себе, пытаясь докричаться до ушедшего сознания и увидеть проблеск жизни в высыхающих мертвых глазах; не услышал бы, как Бертольд, стараясь смириться с потерей, все равно зовет его по ночам, колотит в истерике стены и пытается понять, зачем ему самому, собственно говоря, жить. Он бы, в конце концов, медленно угас, превратился бы в собственную тень, и закончил бы точно как и Райнер, надеясь на то, что они встретятся в следующей жизни. Осознание прошибло Брауна не хуже хорошего заряда электрического тока. Он бы не хотел делать Бертольду так больно… Он хотел бы обнять его так крепко и приятно, как тот того заслуживает, быть причиной для этой милой, застенчивой улыбкой, но в итоге приносил только страдания и ничего не мог с этим поделать. Какой же он гадкий эгоист. Это только подтверждало все эти мысли. Он не заслуживал того, чтобы Бертольд о нем вообще заботился, но это было так, и он по своей глупости даже не мог ценить этого и стараться измениться к лучшему хотя бы ради него. Иногда Райнер забывал, что Бертольд был жив, а не остался там, растерзанный дьяволами. Он, по правде, даже понял бы их гнев и желание убить каждого шифтера, если уж на то пошло; но Берт… Он бы не нашел себе места, если бы вернулся без него. Ему было бы еще хуже, а он тут раздувает трагедию, хотя все лучше, чем могло бы быть. Он должен бы быть благодарен. Райнер не мог сказать, что мысль о том, чтобы наказать себя за все их грехи, ушла полностью. Но теперь он вспомнил про то, что у него есть кто-то поважнее самосуда. Здесь и сейчас. На коленях перед ним, в полном беспорядке и ужасе. — Берт, пожалуйста, — умоляющим тоном шепнул он, наконец вырываясь из пучины мыслей. — Прости меня. — Не надо, Райнер, — Гувер продолжал рыдать, не слыша чужих слов. — Пожалуйста, не надо, не делай так… Пожалуйста, не надо! Сердце Брауна болезненно сжалось. Он не понимал, почему был так железно спокоен после того, как сам чуть не натворил глупостей, но ему просто нечего было сказать в свое оправдание, и он, мягко отстранив от себя рыдающее и дрожащее месиво, когда-то бывшее Бертольдом, опустился на пол рядом с ним и крепко обнял его. Гувер снова громко всхлипнул и опустил голову ему на плечо, будто пытаясь спрятаться под его защитой от ужасной реальности. Райнер не знал, сколько времени прошло, пока плач Бертольда немного поутих. Наверное, больше получаса, но на самом деле ему казалось, что прошли столетия. В голове было блаженно пусто. Это теплое тело в его руках спасало его, и он никогда не хотел бы его отпускать. Даже ради наказания и искупления. Как он вообще мог забыть о Берте? Райнеру повезло, что он был в шоке, иначе чувство вины бы нахлынуло слишком сильно. Он еще успеет обо всем пожалеть, но не сейчас. — Не делай так больше, пожалуйста, — Гувер наконец смог выдавить из себя пару слов. Он слегка отстранился от Райнера, чтобы посмотреть в его глаза. Браун не знал, что именно от увидел в огромных зеленых радужках напротив, но это что-то резко ощутилось как острая причина жить. — Не забирай себя у меня, Райнер… Я не смогу, я не смог бы… — Прости, — только и пробормотал Браун. Он хотел бы что-то пообещать, но знал, что просто не имеет на это права. — Я никогда не хотел сделать тебе больно. Прости. Я буду здесь. Я не уйду, правда, никуда не уйду… Прости. Я люблю тебя. Последняя фраза сорвалась с губ неожиданно для их обоих. До этого она никогда не звучала вслух, но и Бертольд, и Райнер прекрасно все понимали. Может, им просто не хватало смелости. — Не любишь, — вдруг высоким голосом проворчал Гувер. — Если бы любил, то не хотел бы меня бросить здесь… — Прости, — снова тупо извиняется Райнер. Произошедшее слишком сбило их обоих с толку, чтобы кто-то из них беспокоился о своих словах. Браун протянул руку вверх и прижался ей к щеке Бертольда, а тот тут же потерся о ладонь в ответ так, будто это было идеально правильно. — Я больше не буду, обещаю, не буду. Я люблю тебя. Прости. — Дурак, — судя по голосу, Гувер был готов снова расплакаться. Он шмыгнул носом, и Райнеру показалось, что он живет только ради одной цели — утешить его и больше никогда не быть причиной его слез. Что ж, этого было достаточно, чтобы не думать о смерти. — Можно я тебя поцелую? Бертольд слегка покраснел. В другой момент он смутился бы сильнее, но сейчас он был готов признать свою самую сокровенную потребность. Он просто кивнул и закрыл глаза, слегка перемещая голову вперед, чтобы Райнеру было удобнее. Недолго думая, Браун неумело прижался к нему губами. После всей пережитой боли это было даже слишком нежно. Райнер долго не отстранялся. Прерывался, чтобы взять еще немного воздуха, давал вдохнуть Бертольду, но не смел отодвинуться от его лица, оставляя поцелуи на щеках, лбу, подбородке. Вот это было по-настоящему правильно. Это было не ошибкой. И этого, признаться, хватало, чтобы жить дальше.