be-bop-a-lula!

я помню, как это произошло; я помню, когда — вечером 32 июля 1960 года. мы были — существовали — в гамбурге, вчетвером в тесной комнате с гитарами, барабанами и немецким пивом. я помню вкус стеклянного горлышка бутылки на языке и скрип стекла по зубам; пытался понять, насколько музыкален звук. мне ли, слушавшему скиффл, как и все мальчишки в ливерпуле за несколько лет до этого, думать о неподходящести звуков? ринго однажды играл в группе, где парни сделали бас-гитару — гитару? или просто бас, без гитары, как отдельное явление? — из швабры и коробки из-под чая. мы восхищались, слушая эти аматорские звуки по радио. я и джон, одновременно, хотя и в разных местах. джонни, джонни бой, тебя ненавидел мой отец за то, что ты одевался, как тедди-бой, а я обожал и пытался имитировать. смотрел на тебя, кишки завязывались в морской узел, когда ты по-дружески прижимал меня к тебе. хотелось, чтобы все эти моменты растягивались, как жевательная резинка, и никогда не кончались. когда понял, почему, захотел вырвать сердце из груди и разорваться на куски, как, как это вообще возможно? любить кого-то — парня — так глубоко и бесповоротно, как некоторые не любят даже девушек? ты был моим единственным по-настоящему близким другом, только тебе я мог доверить невероятное, я боялся, что ты меня отвергнешь и мы разрушим остатки того, что можно было называть дружбой. я не знаю, что вызвало у меня это. сначала отрицал. я не думаю, что дело в предательской внешности, но после того, как осознал, начал обращать на неё намного больше внимания. на нос, глаза, ресницы, мягкие губы, которые сминали губы не одной девушки — о, джон! если бы ты знал! я помню, как настраивал гитару в номере совсем один — джордж и ринго ушли клеить цыпочек, я был уверен, что ты последовал за ними. потом, когда настроил, взял один аккорд, за ним второй, чтобы проверить звучание. рука сама начала наигрывать странную мелодию. в голове и груди копились сомнения и что-то, похожее на страх. желание признаться раздирало меня, но я понимал, что если разрешу хотя бы одному слову сорваться с губ, конец всему. может, именно тогда всё это вылилось в песню, которая взворошила меня так глубинно. я так долго держал её в себе и выпустил эти слова наружу только через несколько лет. обрезанные, как мясо с кости, потерявшие изначальное значение в угоду коммерческий машине. но тогда, в той комнате, я был полностью нагим — метафорически, конечно — и меня мог поразить любой удар. «I give him all my love That's all I do And if you saw my love You'd love him too I love him» дверь открылась так внезапно, словно меня поразили ядерной бомбой. слово застряло в горле костью. я сразу понял, кому принадлежал силуэт. джон. это был джон. внутри все сжалось до размеров атома. если бы его разделили, я бы взорвался. «что поешь, маккартни?», наигранно спросил он. «я, наверное, ослышался? ты сказал «его», а не «её». что же за секреты хранит наш поли?» по голове словно ударили стальным молотом. этого не могло быть. вот и пришел конец всему, всему на свете. «я попытался написать песню от лица девушки», у меня с трудом получалось говорить, почему я придумал такую глупую отговорку? я хотел кричать, биться головой об стенку, сдирать с себя кожу. чертов леннон. я застыл, как соляная статуя, как кролик, которого проглотит удав. «ну же, поли, не стесняйся», и я понял, что он пьян. настолько близко он приблизился ко мне, что я почувствовал запах виски из его рта. его глаза словно опустили в сахарную глазурь, настолько оно помутнились. даже так он был чертовски милым. «неужели ты не можешь ничего рассказать старому другу?» «джон, я…», и тут я понял, что ничего не смогу ему сказать. что могло выйти из моего рта? я люблю тебя, леннон, и попытался написать про тебя песню? я не хочу рушить нашу дружбу, но до смерти хочу тебя поцеловать? «пол», его голос внезапно огрубел, и я почувствовал, как его рука накрыла мой пах. «думаешь, я не замечаю, как ты на меня смотришь? думаешь, я тупой, раз я из рабочего класса?» «нет, я не это хотел сказать», слова застряли у меня в горле, когда я почувствовал эту теплую, широкую ладонь там, где раньше были только мои руки или части тела девчонок. я хотел убежать. я хотел, чтобы это длилось вечно. «а что же ты хотел сказать?», спросил леннон и посмотрел мне прямо в глаза. гитара лежала на кровати, забытая, оставленная мной. и от этого взгляда я полностью потерял голову. «я хотел сказать… поцелуй меня, джон». все внутри меня разом оборвалось. какая-то часть меня до сих пор была уверена, что это глупый розыгрыш и прямо сейчас джон ударит меня кулаком в челюсть. я не мог ждать, я все ждал выдоха. но выдох так и не пришел. все произошло так стремительно, как и его первое вторжение в нашу комнату. я еле успел закрыть глаза. его лицо приблизилось к моему настолько, что расстояние измерялось в миллиметрах, и его губы накрыли мои. я чувствовал вкус виски на его языке — ballantine's, у меня даже получилось определить — и чувствовал движения его руки у меня между ног. я сразу понял, что он целовал меня не так, как девушек. с ними он сдерживался, не вкладывал свои полные чувства в поцелуй, но со мной дал себе волю. его зубы иногда случайно стучали о мои, он был словно в ярости, но, тем не менее, ему — и мне — это нравилось. и моему телу тоже нравилось. мы оба безошибочно чувствовали напряжение под его ладонью. «блять, джон, где ты этому научился?», я изгибался в сторону его прикосновений. леннон ничего мне не ответил. только усмехнулся так, как он умел, и расстегнул мои брюки. «ну что, пол?», с насмешкой спросил он, «что скажешь на это? признаешься, для кого исполнял?» «для тебя», ответил ему я, и он наконец начал двигать рукой. я закрыл глаза, мне было так приятно и в то же время так стыдно, что я не мог смотреть в его умопомрачительные карие глаза. я не знаю, откуда он узнал о том, что тогда делал — наверное, в своей художественной школе — но это было самое невероятное, что я ощущал в своей короткой жизни. я утопал в его руках, его словах (он что-то говорил, но я не мог ничего различить, мне просто было слишком хорошо), во мне расцветала вселенская большая любовь. когда он вошёл в меня, я схватился за его плечи, как утопающий за спасательный круг. в мире не существовало ничего, кроме джона, и он был единственным, что могло удержать меня на плаву в море темноты. «я люблю тебя, джон, люблю», я задыхался, говоря эти слова, и джон рвано целовал меня в висок, мокро оставлял засосы на шее и неумолимо толкался внутрь. я тоже пытался поцеловать его, но я так стеснялся, мне было так стыдно, что я хотел плакать, плакать и смеяться от того, что чувствовало мое тело. внизу все горело лесным пожаром, но я как будто не замечал боли, только чувствовал, что это леннон, что он сейчас во мне, заполняет меня собой и трогает тело вместо с душой. я чувствовал, что сейчас все закончится, и старался оттянуть момент, насколько возможно, но в итоге ничего не получилось. внутри все сжалось, а потом взорвалось настолько ярким светом, что я едва удержался на плаву, в сознании, выкрикивая имя джона, не боясь, что меня могут услышать и навсегда уничтожить то, что могло стать началом карьеры. а леннон никуда не исчез, он ещё более резко начал толкаться вглубь, неровными движениями, и наконец протяжно, низко простонал. у меня не было сил ни на что, но я все равно в последний раз прошептал, что люблю его. потому что так оно и было. с этого все началось. столько песен было написано вместе. столько моментов, сохранённых в глубине времени отдельно от других. столько встреч, поцелуев, шуток, вещей, о которых знали только мы и никто ещё. для меня он навсегда останется тем джонни, даже несмотря на то, что он превратился в джона уинстона оно леннона из-за одной японки и из-за того, что «битлз» превратились в ничто из-за него. но этим все не закончилось. мы даже смогли помириться и начать строить начало новой жизни вместе. конец пришел в 1980 году вместе с шестью меткими, но очень болезненными пулями.