"После"

Они подъехали к окраине квартала, объявленного карантинной зоной, ближе к двум часам ночи. К удивлению, было довольно холодно, однако воздух был пропитан едким запахом гари, пыли и чего-то ещё, что показалось Алексею чем-то до боли знакомым. Но тогда он не мог вспомнить, что это был за запах. Пространство вокруг него гудело двигателем машин, монотонным гудением генератора и хищным шипением раций его новых коллег. Два грузовика КЧС своими тускло горящими фарами бросили длинные, искаженные тени на фасад небольшого одноэтажного дома. Его окна были заколочены, но из-под двери и через щели в ставнях пробивались робкие полоски света — признаки жизни, которые должны были быть уничтожены. Команда из восьми человек в защитных костюмах и противогазах, с автоматами, которые не все умели даже правильно держать, не говоря о том, чтобы стрелять из них, выглядела как сборище безликих насекомых. Среди них был и он — Алексей, студент 6 курса медицинского университета, которому месяц назад исполнилось двадцать три года. Коллеги, не обладая высокой степенью оригинальности, лучшим решением сочли окрестить его позывным «Студент». Противогаз ему был слишком велик, стекла то и дело запотевали от учащенного, неровного дыхания. Он сжимал свой автомат так, что пальцы белели. В его руках не было не скальпеля, ни зажима, ни иглодержателя, с которыми он мог управляться ловко и уверенно. Сейчас он держал в своих руках орудие казни, и его холодная сталь обжигала ладони даже через перчатки. Он не понимал, как пришёл к этому. Не успевал понять. По рации раздался хриплый, давно лишенный любых эмоций голос Сержанта. — Итак, бойцы, задание простое. Перед вами очаг неконтролируемой угрозы. Жильцы отказываются от сотрудничества и сдачи на проверку. Посему расцениваются как «Гости» с высоким уровнем агрессии. Показано проведение стандартной процедуры очистки. Вопросы? У Алексея было миллион вопросов. Он слышал плач ребенка за этими стенами всего сутки назад, когда проводили последнюю «проверку». Он видел в окно женщину, которая с немой мольбой смотрела на него. Ее лицо было бледным, изможденным, испуганным, но… человеческим. В его голове вдруг прозвучал приказ Сержанта, который он отдал на прошлой неделе: «Отключить и забрать генератор в подвале убежища №14. Там всего лишь несколько человек на аппарате ИВЛ. Без кислорода они тихо-мирно умрут и не будут мучиться. Это милосердие для них. Нам генератор нужнее». Алексей тогда с трудом смотрел на то, как его коллеги без малейшего зазрения совести выполнили приказ. Звуки работы аппаратов ИВЛ, которые постепенно стихли за дверью, унеся с собой жизни невинных, беспомощных людей, до сих преследует его по ночам. Он думал, что Гости — это всего лишь больные люди, зараженные вирусом или паразитом, как в учебниках по эпидемиологии. Он бросил шестой курс меда, чтобы помогать, чтобы лечить и оказывать помощь. Но его не учили тому, что ему пришлось видеть и делать в рядах КЧС. — Эй, «Студент»! — по рации Алексей узнал голос своего коллеги с позывным «Толк». — Сегодня огонёк в твою честь. Поджигай. Сержант приказал, чтобы ты получил свой первый настоящий опыт. Завидую я тебе, засранец… Алексей замер в ужасающем исступлении. Внутри него всё оборвалось. Он молча смотрел на огнемет, который Толк грубо сунул ему в руки. Вес его казался чудовищным не только физически, но и психологически. Это был вес будущего греха, который вряд ли простит ему Бог, в которого Алексей никогда не верил. Его сознание затрещало по швам. Голос разума раздался в его голове, словно гром среди ясного неба. «Помогать людям… Я хотел помогать людям. А эти… они люди? Сержант говорит, что нет. Но что, если он ошибается? Что, если мы все ошибаемся? А если нет? Что, если Гости — это не монстры извне, а то, во что мы сами превращаемся, когда отказываемся от сострадания? Когда сжигаем своих же из-за страха?» Он случайно вспомнил свой 4 курс и лекцию по психиатрии: »Паранойя представляет собой когнитивную конструкцию, где логическая последовательность обслуживает ошибочную предпосылку». Теперь он понял, почему ему запомнилась эта фраза. Весь КЧС, все эти приказы были идеально отлаженной машиной паранойи. Застрелить кота, который три дня подряд прибегал под двери их казармы, так как он мог быть потенциальным разведчиком Гостей. «Обнулить» старика, который перестал есть и пить, а значит автоматически перестал быть человеком. Однако никто не думал о том, что у того бедного старика была недиагностированная онкология, а потеря аппетита и веса — лишь следствие раковой кахексии. Алексей прекрасно понимал это. Понимал, но молчал. Почему? Боялся? Конечно боялся, однако всё это почему-то казалось ему суровой необходимостью. Теперь же он ясно увидел, что всё это лишь безумие, возведенное в абсолют. И самое страшное в этом безумии — его безупречная, твердая и безальтернативная патологическая логика. Размышления парня были прерваны раздраженным голосом Сержанта, чей тон стал металлическим и угрожающим: — «Студент»! Исполнить приказ! Живо. Алексей медленно, будто в полусне, поднял раструб огнемета. Его палец задрожал на курке. Он случайно посмотрел на щель в ставне. Туда, откуда, дрожа, лилась полоска света. Теперь он на мгновение увидел в ней чьи-то глаза. Они были полны такого животного, первобытного ужаса, что перед ними меркли все страхи Гостей и Солнца. Это не был взгляд монстра. Это был взгляд загнанного в угол, преданного людьми человека. Страх Алексея перед смертью, перед Гостями, перед неведомым внезапно растворился в новом, всепоглощающем чувстве. Он боится их. Боится Сержанта, который отдает приказы спокойным голосом, боится Толка, который усмехается, смотря на огнемет, предвкушая яркое, веселое зрелище. Боится системы, в которую сам так жаждал влиться. Он боится людей, потому что именно люди творят самое осмысленное и беспощадное зло. «Боже мой… Я ошибался не в них. Я ошибался в нас. Гости не скрываются в темноте. Они стоят здесь, в этих костюмах, с этими винтовками. И я один из них. Я и есть тот, кого стоит бояться». Его палец судорожно сжался. Раздался резкий, плюющийся хлопок огнемета. Ослепительная струя жидкого пламени с ревом вырвался из ствола и испепеляющей силой ударила в деревянную дверь. Огонь взорвался, пожирая краску, дерево, саму память о доме. Жар обжег его лицо даже через маску. Он не почувствовал торжества или облегчения. Он ощутил лишь вселенский, ледяной ужас. Ужас от того, что он натворил. И от того, что часть его, самая живая, настоящая и идеалистичная, сгорела вместе с этим домом. Остался только бездушный солдат. Солдат, который боится своего же отражения. Изнутри доносились вполне человеческие крики и мольбы о помощи сгорающих заживо людей. Алексей медленно, почти теряя сознание, опустил огнемет. Он смотрел на горящий дом, и его тело содрогалось в беззвучном рыдании, которое тонуло в грохоте огня и равнодушных голосах его напарников по рации. Он понял свою ошибку. Но теперь это не имело значения.

***

Огонь бушевал еще час. Они были там ещё целый час, чтобы убедиться, что никто не выбрался. Когда стены рухнули, ударив в небо снопом искр, команде был отдан приказ отходить. Алексей двигался как робот, его тело выполняло команды без участия сознания. Его разум, его сердце и душа остались там, в огне. Его сознание в последний раз прокричало вместе с теми голосами. Он сидел в кузове грузовика, что отъезжал от тлеющих развалин. Стекло противогаза было закопчено. Глядя сквозь него, мир казался покрытым грязной, серой пеленой. В прочем, так оно и было. Он снял противогаз. Воздух, пахнущий паленым мясом и пеплом, резко обжег легкие. Его сильно тошнило, но рвать было нечем. Внезапно грузовик резко затормозил. Из придорожных кустов, окутанных дымом, вышла фигура. Маленькая, не выше его пояса. Все тут же испуганно взвели курки. К ним вышла девочка лет пяти. Ее платье было обуглено по краям, лицо покрыто сажей и следами слез, оставивших белые полосы. В руке она сжимала обгорелую плюшевую собачку. Она смотрела прямо на Алексея. Большими, полными недетского, нечеловеческого ужаса глазами. Она выжила. Чудом вылезла через подвал или окно. И теперь она стояла, одинокая посреди дороги в ад, и смотрела на того, кто этот ад для нее устроил. Алексей замер. Вся его душа, всё его «я», сжалось в крошечный, ледяной комок. Он ждал, что она закричит. Что проклянет. Что бросится на него с кулачками. Это было бы справедливо. Это было бы по-человечески. Это… было то, чего поистине сейчас хотел Алексей. Но девочка не сделала ничего из этого. Она молча подняла свою обгорелую игрушку и, не отрывая от него широко раскрытых глаз, медленно, с чудовищной силой, стала рвать ее. Ткань с треском расходилась, желтый синтепон чернел в её испачканных сажей пальцах. Она рвала ее, будто хотела уничтожить последнее напоминание о том мире, который был уничтожен секунду назад, о том доме, о той жизни, которую у неё только что отняли. И тут до Алексея дошло. Она не видела в нем человека. Она не видела в нем солдата, монстра или спасителя. Она видела в нем стихию. Безликую, неумолимую силу, словно ураган или землетрясение. На ураган нельзя кричать. Его нельзя ненавидеть. Перед ним можно только замереть в безмолвном, абсолютном, животном ужасе. И этот ужас в ее глазах был страшнее любой ненависти, потому что он был окончательным приговором. В этот момент из кабины вышел Сержант. Он увидел девочку. Ничего не скомандовав, не достав оружие, даже не изменившись в лице, он лишь вздохнул, с таким видом, будто увидел лужу на дороге, которую предстоит объехать. Сержант подошел к грузовику и спокойным, почти будничным тоном обратился к Алексею: — Вот видишь, «Студент»? Типичное поведение. Полная асоциальность, отсутствие реакции на угрозу, немотивированная агрессия к внешним факторам. Паразит уже глубоко. Дом был всего лишь инкубатором, так что не зацикливайся на этом. Ты всё сделал правильно. Сержант равнодушно хлопнул его по плечу, затем прошел мимо, сел в кабину и захлопнул дверцу. Звук был оглушительным, словно выстрел. — Да поехали уже! — раздраженно крикнул Сержант. — Потом как-нибудь пристрелим её. Спать уже охота. Алексей обессиленно смотрел на девочку, а она всё смотрела на него, продолжая методично уничтожать игрушку. И он вдруг понял последнюю, самую страшную истину. Сержант был прав, но не в том, что она Гость. А в том, что система, которую он олицетворял, была совершенна. Она не просто убивала людей. Она убивала саму идею человека. Она стирала грань так, что уже невозможно было отличить жертву от монстра, человека от Гостя, а спасителя — от палача. Он больше не чувствовал ужаса. Не чувствовал вины. Он чувствовал только абсолютную, космическую пустоту. Пустоту, в которой не было ни Бога, ни дьявола, ни людей. Только бесконечный ледяной холод и пепел. Он молча отвернулся от этого зрелища и заставил себя больше не оглядываться. Оглядываться было не на что. Мир, в котором можно было что-то чувствовать, где были боль, сострадание и раскаяние — сгорел. Остался только этот. Новый мир. Мир после человечности. И теперь он официально был признан его полноправным гражданином. Грузовик тронулся и поехал, оставляя на дороге маленькую, одинокую фигурку, растворяющуюся в дыму, дорожной пыли и предрассветной мгле. Последнее доказательство того, что люди когда-то существовали. И последнее напоминание о том, почему они исчезли.