cigarette mensuelle

Вечер. Осень, промозглая и вязкая, словно выжатая из дождя ткань. Темнело настолько рано, что казалось — солнце просто устало жить. Тусклое небо слипалось с крышами, фонари лениво вспыхивали один за другим, каждый из них бросал на стены длинные, дрожащие тени, похожие на усталые мысли. Чонвон стоял, опершись локтем о перила балкона, и стряхивал пепел с очередной сигареты. Он делал это медленно, словно откладывая что-то, словно в этом жесте была какая-то невидимая необходимость — удержать тишину еще немного. Дым поднимался в серое небо, растворяясь в нем. Было в этом что-то по-настоящему красивое. Пустое, но красивое. Джей, кстати, не знал, что Чонвон курит. И, если честно, мысль о том, что тот вот-вот он зайдет, заставляла губы растянуться в едва заметной, кривой улыбке. Она вышла не веселой — скорее горькой, почти нежной, как улыбка человека, которому нечего терять. Пепел осыпался на плитку — мелкий, серый снег. Это была уже третья сигарета. Горечь во рту не глушила — ничего она не глушила. Вкус дыма, сухой и металлический, лишь напоминал, насколько живы вкусовые рецепторы, пока внутри все остальное мертво. Холодный воздух шелестел по коже, задевая лицо и открытые колени в рваных джинсах. Откуда-то снизу тянуло сыростью и чужим ужином. Чонвон поежился, провел ладонью по волосам — те пахли дымом и лавандовым шампунем, который он ненавидел, — и снова затянулся. Ян чувствовал, как легкие наполняются не воздухом, а чем-то тяжелым, вязким, словно временем. Времен, что давно утеряно. Внутри все тянуло вниз — не больно, не остро, просто… без смысла. Где-то в глубине коридора, за тонкой стеной, послышался знакомый шаг.  Джей. Чонвон выдохнул дым, опустил взгляд и вдруг понял, что не успеет выбросить сигарету.

А может, и не хотел.

Чонвон сделал особенно глубокую затяжку — так, словно пытался вдохнуть весь воздух разом, словно этим можно было вытащить что-то изнутри, очистить и прожечь. Дым щипал глаза, и слеза, выскользнувшая на щеку, смешалась с пеплом. Ян смахнул её неловко, раздражённо, словно стёр лишнюю запятую. Дверь балкона скрипнула, и воздух вдруг дрогнул. Джей вышел, не сказав ни слова. Просто встал рядом. Настолько близко, что Чонвон почувствовал, как температура вокруг изменилась.  Возле Джея всегда было тепло — не телесное, другое. Тёплое, как дыхание на запястьях, как детское утро, когда всё ещё можно исправить. От него пахло страницами новых книг и чем-то напомнившим весну — свежестью травы, лёгким дождём, надеждой. А от Чонвона — гнилью, сигаретным дымом, старым гвоздичным пеплом, которым пахнут руки тех, кто слишком часто к ним возвращается. Он прокашлялся хрипло и отвернулся. Джей не пошевелился. Лишь взгляд, ровный, непоколебимый, почти тихий. — Ты куришь? — спросил Пак. Чонвон хмыкнул. Коротко. Без улыбки. — Не видно? На секунду стало слишком тихо. Даже ветер перестал шевелить листья внизу. Чонвон мечтал, чтобы Джей ударил его. Просто взял и вмазал, без слов. Чтобы всё стало проще и понятнее. Чтобы боль обрела форму. Пусть бы перекинул через перила, выстрелил в согнутую спину, ударил ножом — двадцать раз, или даже тридцать, в печень, пока не исчезнет чувство, что Чонвон физически жив. Но Джей никогда не сделает ничего подобного. Он просто будет стоять и быть рядом. И это намного хуже. Потому что Джей любил. Любил сломанное стекло, в котором отражался не человек, а остаток — кривой, искрошенный, забывший, как светится и отражается. Джей любил то, что никто не должен был любить. Любил Чонвона — не «несмотря на», а за это. Ян вдруг грудью ощутил, как тяжело дышать рядом с тем, кто всё ещё видит в тебе что-то живое. Чонвон стряхнул пепел, наблюдая, как мелкая серая крошка рассыпалась по плитке. Ян выдохнул дым в сторону, подальше от Джея, — не из заботы, а скорее из привычки прятать. Прятать запах, слабости и себя. Джей положил ладонь ему на плечо. Лёгкое касание, почти неосязаемое, но в нём было столько тепла, что Чонвон на мгновение почувствовал, словно кто-то отогнул заслонку в давно остывшей печи.  Джей молчал. Просто стоял рядом, как стояли бы старые деревья на пустом поле — неподвижно, но с корнями глубже, чем кажется. — Ты пришёл молчать или тебе что-то нужно? — голос Чонвона вышел хриплым, чуть раздражённым, но на самом деле больше уставшим. — Иногда нужно просто помолчать рядом, — тихо сказал Джей. Слова прозвучали просто, почти буднично, но отразились внутри Чонвона как удар молотком по стеклу. А ведь Джей был прав. Ян ведь и сам молчал всю жизнь. Боль — молчание. Радость — молчание. Отвращение — молчание. Молчание — вторая кожа, как запах сигарет, от которого не отмыться. Возможно, молчать — это хорошо? Или же настолько абсурдно плохо, что даже всё равно? — Иногда и самому нужно побыть, не так ли? — грубо бросил Чонвон, отталкивая. Ян был грубый. Настолько грубый, что внутри возникало желание рывком, одним движением перекинуться через холодные перила четырнадцатого этажа, где ветер рвёт одежду, а город внизу кажется маленьким, как макет. Просто, чтобы всё оборвалось. Без слов и драматичного финала. Но ни про Джее. Пак молчал. Ладонь оставалась на плече Яна — тёплая, тяжёлая, словно обещание, которое Чонвон не просил, но которое всё же удерживало здесь, в этом воздухе, между затяжкой и шагом в пустоту. Чонвон выкинул окурок в пепельницу, глухо звякнувшую под ветром, и устало провёл ладонями по лицу. Кожа под пальцами была холодной, натянутой, как будто чужой. От рук несло сигаретами — стойко, приторно, до тошноты.  Сам себе противен, до дрожи в пальцах. До того самого состояния, когда даже дыхание кажется ошибкой. Ян стёр очередную слезу — быстро, словно соринку, — но солёное пятно всё равно остыло на коже. Интересно, заметил ли Джей? Конечно, заметил. Джей замечал всё. Просто молчал, просто понимал: любое слово — удар. А Чонвону и не нужно ничего. Ни слов, ни утешений, ни надежды. Им вообще ничего не светит. Джей — опытный фортепианист, чьи пальцы умеют превращать тишину в музыку. А Чонвон — сломанная струна на его любимом фортепиано: бесполезный, но до боли знакомый звук, что всё ещё дрожит где-то на грани слышимости. Сочная ежевика и кусок плесени. Элитный пуэр и дешевый «три в одном». Свет и гниль, дыхание и пепел. В общем, они разные. Без шансов и гармонии. Джей резко двинулся — так, словно устал терпеть невидимую дистанцию. Поймал Чонвона за запястье, развернул к себе. И просто обнял. Без слов. Крепко, как держат тех, кто уже почти падает. Зарываясь носом в макушку, Пак вдыхал запах дыма, тоски, осени. А Чонвон… просто плакал. Тихо, без рыданий, как плачут те, у кого больше нет сил даже на стыд. Слёзы впитывались в серый шёлк рубашки Джея, расплываясь неровным пятном — похожим на полную луну в сегодняшнем небе. Может, им и правда ничего не светит. Но луна ведь тоже не светит — она просто отражает чужой свет. Чонвон сжал пальцами тонкую ткань рубашки Джея — до хруста в суставах, до того, чтобы хоть как-то удержать себя на месте. Под ногтями остался шелк, под зубами — собственная кровь. Он сгрыз и без того истерзанную губу, ощущая солоноватый привкус, словно наказание за всё, что не смог сказать. Затем — отстранился. Медленно, словно под водой. Дышать стало легче, но холоднее. Два измученных, красных полумесяца глядели прямо на Джея — и всё же улыбались. Та улыбка была тонкой, безжизненной, как трещина на зеркале: отражала, но не жила. — Всё хорошо, уходи, — сказал Ян. Тихо, почти нежно, словно просил не человека, а ветер, чтобы тот унес его слова куда-то подальше. — Чонвон? — голос Джея дрогнул, срезал воздух, словно струна, натянутая слишком туго. — Уходи. — Я тебя люблю. Слова упали между ними, как что-то хрупкое, как фарфор, который никто не успел поймать. Их звук растаял в воздухе, пропитался дымом, смешался с запахом горечи и дождя. — Пожалуйста, — прошептал Чонвон, не поднимая взгляда. Больно. Не в сердце — там уже нечему было болеть. Больно в пальцах, которые всё ещё помнили тепло чужой кожи. Им ничего не светит. Ни солнце, ни луна, ни утешение. Только ночь, такая густая, что даже дыхание в ней казалось преступлением. — Я устал, Чонвон. Голос прозвучал хрипло, тихо — словно не из уст, а прямо изнутри, из того места, где заканчиваются силы и начинаются остатки человека. Чонвон коротко хмыкнул, не глядя на него. Из кармана джинсов достал помятую пачку сигарет — почти ритуально, словно лишь это действие ещё связывало с реальностью. Пачка оказалась пустой. Ян сжал её в кулаке, послушал, как тонкий картон сминается, и с раздражением швырнул через перила. Пустота полетела вниз. — Чего ты хочешь? — спросил Чонвон глухо, не поворачивая головы. — Чтобы ты жил. Счастливо. — Попроси купить порш лучше, — усмехнулся Ян. Коротко, без смеха в глазах. — Ты сам этого не хочешь? Ветер ударил по лицу, Чонвон машинально запахнул ветровку. Она была лёгкой, не грела. Под ней — старая водолазка, порванные джинсы и новые кроссовки, купленные Джеем на день рождение. Контраст был почти издевательским: тело — в лохмотьях, ноги — в роскоши. Но по ощущениям он был босой. И голый. Воздух царапал кожу, и всё внутри звенело от холода. А Джей стоял слишком близко. От него исходило тепло, которое не согревает, а лишь напоминает, как давно ты мёрзнешь. — Я вечно искал гармонии и счастья, — сказал Чонвон устало, глядя куда-то в темноту под ногами. — Но в какой-то миг понял, что их не существует, Джей. Ян выдохнул, пар смешался с остатками гвоздичного дыма. — Мне незачем помогать. Лучше оплати какой-то бабушке продуктовый набор. Или приюти маленького котика с улицы. Хоть кому-то будет толк и смысл. Джей молчал. И только затем, с какой-то болезненной медлительностью, стёр слезу с щеки — ладонью, в которой ещё дрожало всё несказанное. Пак ушёл. Просто развернулся и исчез в тёплом свете коридора. Дверь за ним тихо прикрылась, словно тоже устала. Чонвон достал из кармана джинсов зажигалку. Щёлк. Пламя дрогнуло. Он поднёс его ближе к лицу — к глазам, к губам — и смотрел. Просто смотрел, как маленький огонь дышит, глотает воздух, живёт.

Слишком живёт.