Наши пути

Люань Гуапянь

Запеченные на древесных углях чайные листья плавали в чашке, словно забытые письмена на поверхности времени. Римский циферблат медленно стекал со стола, где-то за спиной Вэй Ина догорала свеча, отбрасывая тени, которые шептались между собой на языке, понятном только тем, кто помнил вкус Тартарии. Баобэй недавно снова заглянул и теперь сидел напротив. Этому баобэю вчера стукнуло сорок пять, и он притащил помятый торт с розовыми цифрами на ядовито-салатовом фоне. Смотрелось, кстати, гармонично. Вэй Ин протянул руку, прямо пальцами отломил кусок и закинул в рот. Мятно-лимонный, не приторный. От крема пахнуло мокрой галькой после дождя и чем-то забытым из детства. Дым от углей вытянулся в окно тонкими драконьими завитками. — Слушай, давай уже решать, — розовые крошки посыпались изо рта Вэй Ина. — Я человек простой: да — да, нет — нет. Это окружающим обязательно все надо усложнять. — А я хороший человек. У хороших людей жизнь не бывает простой. — Гарри-диди сидел напротив, его округлые очки отражали не комнату, а искаженные зеркала других миров — тех, что уцелели лишь в обрывках рукописей. — И надеюсь, для других я тоже хороший человек, и они думают так же. «Ты хороший человек», — согласно моргнули глаза в тенях на полу. — «Ваше превосходительство», — добавил муравей, притоптывая лезущего вверх теневого медведя. — Ты слишком зависим от мнения других. — Вэй Ин потянулся за палочкой — но в руку по привычке скользнула Чэньцин — и поправил угли, на которых подпекались чайные листья. Флейта выпустила недовольную трель, чем только помогла углям разгореться ярче. В ответ из теней начали лезть серые бескровные мертвяки, вытесняя муравья, и Вэй Ину пришлось вмешаться, быстро наклеив на Гарри пару талисманов. — Я эмпатичен, — отозвался тот, щурясь сквозь разрисованный папирус. — Ты главный социопат из тех, кого я знаю. Очки Гарри недовольно сверкнули изумрудным. Он взял паузу, протер и поставил ее на место, прямо в конфетницу, где дремал уставший разум Не Хуайсана. Потом отодрал с лица талисман и приклеил поверх керамической крышки. Это вселяло уверенность, что в следующую секунду очередной поток случайно-конструктивных идей не зальет им весь чай. — Анархия приводит к хаосу и бессмысленным жертвам. — А на войне они, конечно, осмысленны? — уточнил Вэй Ин, намекая на последние проведенные Гарри магические реформы и закручивание гаек с уклоном в диктатуру или монархию — так сразу было и не разобрать, требовалась политологическая лупа. — На войне они хотя бы объяснимы. Это цикл, которому тысячи лет: как дыхание эпох, где вдох — революция, а выдох — реставрация. — Гарри отмахнулся, потер стеганый рубец, пересекающий щеку и вставной правый глаз, и аккуратно взял чашку, явно желая испытать ту самую «ощутимую бодрость и заряд энергии», о которых ранее вещал Вэй Ин. — Ты отбитый на голову. Вечно прешь напролом и тычешь в оленя, зовя его кобылой. Гарри промолчал на откровенную провокацию и лишь отпил терпкого Люань Гуапянь. Ответа не требовалось: в воздухе между ними медленно проплыла давняя истина — не можешь победить, возглавь. Из них двоих Вэй Ин оставался куда более придурочным, хотя и гениальным. Вэй Ин тоже это понял и слегка замялся. По всем признакам именно Гарри страдал хроническим не-одиночеством, а острый язык Вэй Ина служил своеобразной вакциной от многоголосья – иммунитет вырабатывался прямо во время разговора. Они снова протерли паузу. Часы на столе щелкали ржавыми суставами, пытаясь собрать новое время из старых минут. Римская восьмерка звучно скатилась на пол, образуя вокруг разводы и рождая эффект бабочек — те эффектно взлетели, окутывая все кругом пыльцой какой-то дури. Гарри протер единственный запотевший глаз и смахнул дурь с очков. Мимо пролетели несколько пергаментов с описанием чьих-то жизненных путей, нашедших естественный конец. Вэй Ин схватил один, обмотался им на манер древнегреческой тоги, дотянулся до стоящей на столе чернильницы и зачеркнул пару строк, вписывая в конце «долго и счастливо». — Ты нивелируешь важность его последнего вздоха, — Гарри кивнул на полотно. — Какой ты депрессивный. Я приверженец того, что у каждой истории должен быть счастливый конец. Вэй Ин поднялся со стула, который тут же превратился в кролика и задорно принялся рыть землю в поисках редиса, — собрал длинный пергамент в большой бумажный комок, взял за лапу одного из разгуливающих вокруг розовых фламинго на манер клюшки для гольфа и запустил комок прямо в появившуюся посреди поля лунку со светящимся указателем «На перерождение». — Я депрессивный? Посмотрел бы я на тебя в сорок пять без глаза и будущего. Если б я всю жизнь не держался на позитиве, то полег от близнеца в голове еще в одиннадцать. Гарри дотянулся до метлы — супер-новой-версии-2025-с-турбо-ускорением, на которой прилетел в этот раз, потом сложил в комок другой пергамент, пока до него не добрался Вэй Ин, и запустил в лунку «призрачных предков» — ту, откуда возвращались только в виде призраков из палочек. А то еще все-таки переродится его отец в его сыне в одной из реальностей, он же со стыда в школе на родительском собрании сгорит. Опять же, бюджет не резиновый — столько раз стены ремонтировать. — Все написанные тексты в итоге оживают и образуют вселенные — книги, заметки, рулоны жизнеописаний… — сказал Вэй Ин, свободно читая мысли Гарри, которые галдящими стрижами вылетали из его левого уха. Даже в сорок пять он так и не освоил защиту мыслей, и у него все было написано на лице. — Люди на Земле создали больше всего вселенных в своей галактике, когда изобрели письменность. — Недавно как раз анонсировали мою новую биографию. Я там больше напоминаю братца, но потенциал есть. — Гарри тут же вспомнил пухлощекого милого мальчика — в душе что-то тепло защекотало. Он распахнул ворот мантии, и оттуда выскочил один из сбежавших у Скамандера нюхлеров, волоча за собой золотое ожерелье, напоминающее побрякушки Хельги. — Нет предела совершенству. Гарри было приятно, что его не забыли, как миллионы других жизней и угасших миров. Во время войн многие рукописи обратились в пепел безвозвратно, не осталось даже одного воспоминания. Вместе с уничтоженными историями исчезли технологии и изобретения. Магия тоже не устояла и располовинилась — опустилась на дно с Атлантидой и укрылась в ядре внутри земных слоев. Иногда Гарри портировался туда и наблюдал, как два Солнца озаряют плоский материк на спине Великой Квази-Черепахи, которую некогда победил Вэй Ин. Гарри чиркнул зажигалкой. Вэй Ин посмотрел на золотые лотосы, распускающиеся в чашке вместо чайных листьев, думая о том, что хоть они с баобэем и не курили в детстве, выше от этого так и не выросли. Их короткие жизни сковывали десятки ограничений, но теперь они могли позволить себе носить в кармане полный аптекарский набор викторианской эпохи, включая морфий, кокс и порошок из костей единорога. — У тебя жена, трое детей и приличная работа. Как у нас на родине говорят, золотой мальчик и нефритовая девочка. Гарри поморщился от собачьей клички. — То было слишком давно, еще на первых Путях. — Он снял одно недовольное лицо, которое сбилось чуть набок, словно плохо приклеенная афиша в подземке, и натянул другое — в меру радостное и довольное жизнью. — Все меняется, как континенты во время землетрясений. Существование Лань Чжаня опровергало эту истину, но сейчас тот оказался погребен под грудой игральных карт — недавно они использовали колоду Таро для стабилизации порталов. — Иногда вещи не меняются, а просто перекрашивают стены своей клетки. — Вэй Ин задумчиво покрутил Чэньцин, и призрачная трель тут же откликнулась хором сотен мертвецов, призывающих в гости. — Опять задвигаешь за любовь? — Упрямство намного более вечное, чем любовь. Ее можно оборвать как нитку, а упрямство вьется плющом и душит, даже если поддерживающая его стена рухнула. Гарри задумался и облокотился на воздух, который тут же затвердел, образуя подлокотник. На мгновение его мантия зашуршала, и из-за пазухи вылезли еще два нюхлера — поди, почуяли диванную философию, спутав с чем-то ценным. Один стащил ложку, другой уронил на пол розовый бутон, который тотчас превратился в улитку и пополз по ножке стола, оставляя за собой след в виде загадочных размашистых иероглифов — похожих на те, что выходили из-под руки Хуа Чэна. — Меня не смогли утопить всеми силами британской бюрократической машины, упорно верящей, что мир можно съесть кусочком газеты. — Римские цифры с циферблата начали катиться по столу, сталкиваясь и меняя местами свои значения, «VIII» сдвинулась и заскрипела, пытаясь спорить со временем. — Кстати, недавно посадил мандрагоры. Пользы и вреда одинаково, зато гостей почти не видно. Кроют матом и своих, и чужих. Чайные листья, взлетевшие над паром, сложились в миниатюрные фигуры гиппогрифов и дементоров, чьи пустые капюшоны стремились поглотить вместе с туманным паром саму сущность Люань Гуапянь. Они спорили между собой, кто быстрее осушит чайную душу: один пытался засосать аромат вместе с едва поднимающейся дымкой, другой расправлял крылья и кружился, создавая маленький вихрь, который втягивал чайный настой в невидимые черные рты. Иногда один из дементоров спотыкался о собственный капюшон и переворачивался в воздухе, но спор продолжался — ведь душу Люань Гуапянь нельзя было делить поровну, и каждый стоял на своем абсурдном праве. — Я больше по редису. На днях пытался в эксперимент по очеловечиванию. Буду выращивать людей на грядках, чтобы создать свою армию, — Вэй Ин усмехнулся, обводя взглядом комнату, где отражения в стеклах танцевали на месте. — Так они и жили: мандрагоры и редис в одной клетке с зеркалами. Стены комнаты дрогнули в ответ и начали отражать их же самих — то чуть старше, то чуть моложе, иногда без глаз, иногда с головами, напоминающими шахматные фигуры. Один Гарри в отражении явно был королем, застрявшим в шаге от шаха, а один Вэй Ин — пешкой, упорно ползущей вперед сквозь вязкий воздух. — Ты же понимаешь, — протянул Гарри, приподнимая чашку, где чай теперь светился золотыми искрами – иногда они вырывались наружу и тут же гасли, как миниатюрные звезды. — Все это досужие разговоры. За дверью кто-то чертит нас в своей книге, а мы лишь бродим между строк, ища нужный поворот сюжета. Чужие решения, чужие каракули, ожившие в трех измерениях. Мимо проплыл атлас мира, в котором буквы сами пытались перевернуть страницу, но им мешали вырастающие прямо из бумаги и тянущиеся к потолку пики горных вершин. — С такой же вероятностью ты можешь быть прямым воплощением чьего-то альтер-эго. А значит ты уже реализуешь волю своего личного бога. Именно поэтому так важно самому добавить пару строк. — Вэй Ин снова дотянулся до чернильницы, но на этот раз выловил из нее не перо, а маленькую рыбку, которая булькнула и рассыпалась в воздухе блестками. — Пока ты думаешь, что ты король, я могу приписать, что король без пешки не выживет. — И кто же тогда из нас пешка? — Гарри вскинул бровь, которая тут же отклеилась и плавно улетела в сторону свечи, превратившись в летучую мышь. — Пешка тот, кто считает себя королем, — голос Вэй Ина прозвучал так, будто сразу три флейты играли внутри черепа. Каждое его слово вызывало рябь в тающих зеркальных миражах, где гиппогрифы и дементоры продолжали кружиться, пытаясь поймать дымку чайной души. В паузе, тяжелой как библиотечный каталог, они снова услышали, как часы щелкнули суставами. Откуда-то сверху плавно опустилась римская «I», а на полу сразу замер крестик, будто застыл в ожидании взгляда, умоляя, чтобы его нашли — но для этого нужно было сперва поверить в его существование.

* * *

Цифра девять тягуче плавилась и медленно стекала со стола, осколками разлетаясь по полу. Дребезжащий звук вазы, которую невозможно склеить, отскакивал от стен, резонируя с вечностью. Ветер беспокойно подул пару раз, заставляя чаинки сплетаться в завораживающую, безысходную спираль на дне чашек. — Нам пора, — оповестил Гарри, закончив выводить кровью единорога круги на полу, состоявшие из двадцати четырех сезонов, двенадцати земных ветвей и двадцати восьми созвездий, короче, по фэншую. — Все выучил? — Обижаешь, я же практик. По ходу разберусь. — Вэй Ин встряхнулся и расправил зеленую резиновую маску, красноглазую и лысую. — Как он там, кстати? — Совсем развезло: то ковид, то обострение артрита, — вздохнул Гарри, протирая запотевшие очки и поправляя сползший шрам на лбу. — Его не пощадило. Пути рождает вдохновение. Когда разум болен, старые Пути исчезают, а новые не появляются. Вэй Ин пару раз взмахнул недавно подаренной палочкой, примериваясь. Из кончика полезли буквы, складываясь в слова, почему-то исключительно нецензурные. — Я справлюсь, — ответил Вэй Ин. Звучало неубедительно. Гарри не особо в это верил, но других вариантов не было. Пути сгорали, а океан Соляриса, рождающий Новое, постепенно иссыхал по краям. Они искали альтернативные источники подпитки и были вынуждены сотрудничать, незаметно подменяя друг друга, чтобы назавтра проснуться вновь. — Расскажи мне о ней, — Вэй Ин сделал шаг в круг, и тот приветливо засветился остатками единорога. Гарри коротко и дельно выложил профайл, как на планерке по вторникам, когда весь отдел пытался найти очередного потрошителя-подрывника: — Девочка тринадцати лет, восточная раса. Буллинг в школе, анорексия, склонность к суициду, родители развелись. Сильные способности к постоянной проекции с уклоном в биполярку. Гуляет по ночам. Вэй Ину было не впервой играть главное зло — в меру очаровательное, чуть вызывающее и местами пафосное. Он поправил маску. Гарри встретил его взгляд прожженной ухмылкой, подкинул блеснувший нейтрализатор памяти, будто апельсин на базаре, ловко щелкнул им на ладони и затемнил очки с видом человека, у которого вроде как был план. Главное, чтобы Лань Чжань не спалил, как Вэй Ин удрал. На этот случай они уже отправили голубя Хуа Чэну: «Вышел за вином. Или за вселенными. Как повезет.» Мессенджеры в последнее время плохо ловили сигнал — на одну палку из пяти, не иначе подбили очередной Старлинк. Превращение в махрового антагониста привносило веселье и разнообразие в серые будни. И чем ярче проявлялось зло, тем сильнее человеческая природа стремилась к самосохранению, созданию добра и спасению. Вэй Ин уже привык помирать — в кармане успокаивающе позвякивали семь амулетов на респаун. — Станция Зион, — Гарри произнес условленный шифр и шагнул в очерченную область. Пространство вокруг вспыхнуло голографическими спиралями и заморгало интерфейсами древних рун, переплетенных с бинарным кодом; зашумел зеленый цифровой дождь, словно тысячи программных строк потекли по стенам. Через пару секунд все погасло, оставив лишь запах озона и легкое гудение. — Издержки резонанса магии и технологий, — извинился Гарри, потом свистом подозвал робот-пылесос от Сяоми — точно-самой-последней-модели-мамой-клянусь — который теперь не только умел перекладывать носки на кота и строить 3D-карты помещений, но вроде как и реально пылесосил. Маленькие белые щеточки аккуратно подтерли лишний кровавый штрих на полу — и в ту же секунду кольцо вокруг Гарри и Вэй Ина завертелось, образуя сплошное мерцающее разноцветье, напоминая нефритовую пластину, подсвеченную изнутри. — Кто сейчас за капитана? — Гермиона. Очень удачно совпало, что в какой-то из версий у нее африканские корни. — Да, Вэнь Цин вон тоже людей лечит... — Вэй Ин не успел договорить, как огненный смерч подхватил их и перекинул сквозь слои реальности на борт «Навуходоносора». Корабль словно атлантический кит, собранный из старых серверных блоков, плыл сквозь темные воды цифрового океана. Стены были покрыты панелями с мерцающими данными и дрожали от перегруза, потолок опутан проводами с бегущими импульсами света, а пауки-патчи в полупрозрачных коконах чинили кабели, заглушая шепот кода из щелей. В центре командного зала, окруженная голографическими картами угасающих Путей, стояла немного раздобревшая и побритая Гермиона, с темно-карими глазами, где отражались миллионы строк кода, и каждый раз, когда она моргала, мир вокруг будто подвисал на долю секунды, как багнутый симулятор. Она заметила Гарри и тепло улыбнулась, краем ладони отгоняя рой мигающих системных предупреждений. — Живы? — Да, звонок прошел. Гермиона провела рукой по интерфейсу, и карта Путей, сотканная из зеленого кода и голограмм, вспыхнула — пульсирующие красные точки медленно превращались в силуэты людей в черных костюмах, безликих цифровых преследователей, чьи лица стекали как глючный пиксельный пластилин. — Агенты реальности множатся, — она устало вздохнула. — Каждый день новые блокировки... Если Телеграм ляжет, придется вернуться к патронусам. Надеюсь, твой олень еще помнит, как я выгляжу. Гарри и Вэй Ин прошли к полимерным креслам с пультом управления. Гермиона протянула каждому по нейро-обручу — устройству, сплетенному из проводов и засохших стеблей мандрагоры, и их пальцы ощутили тепло магии, проходящее сквозь металл. — Готовы? — спросила она, точными движениями настраивая параметры. — Так точно, — Вэй Ин был бодр, зелен и красноглаз. Гарри просто кивнул, чуть криво усмехнувшись. Вэй Ин считал себя неискоренимым оптимистом, а потому всегда готовым к самым трудным неприятностям и самому большому пиздецу в жизни. Просто принимал реальность, не пытаясь вписываться в рамки, и гармонично существовал в ней. Медленно, точно сам воздух втягивал их в сеть, прошли дрожью невидимые заклинания-команды, щелкая и стягивая пространство в невесомую паутину подхватили сознания, по комнате скользнули голограммы-иллюзии, накладывая ритм на каждую мышцу, каждый вздох. Светящиеся магические нити переплелись с коаксиальными кабелями у их затылков, узел загудел роем разъяренных пчел, интерфейс вспыхнул ртутным светом — и воздух наполнили мерцающие отблески, кристальный треск электрических спиралей, тяжелый запах паленой пыли, будто сама комната поджаривалась на огне и готовилась к погружению. Лампы заморгали в панике белыми вспышками. Их тела откликнулись первым рывком — Гарри выгнулся и тут же обмяк, превращаясь в безвольную куклу с вытащенными из шеи шпильками, его голова мягко, но тяжело откинулась на спинку кресла, веки дрожали в быстрой фазе сна. Пальцы сцепились в кулаки, желая удержаться за край какой-то ускользающей из реальности ткани. Грудная клетка Вэй Ина резко поднялась, замерла — и дыхание стало поверхностным, едва уловимым; его губы побелели до треска, глаза закатились, открывая белесые склеры, а ладони судорожно схватили воздух. Они уже уходили, но оболочки в креслах цеплялись за их сознания всеми мышцами — кожа покрылась влажной испариной, словно от погружения в ледяную воду. Каждый из них уже дрейфовал в пустынной реке эфира, и тело тщетно пыталось удержать уходящее тепло. Движения Гермионы были быстрыми и точными, как у опытного проводника во время охоты в Арктике — ремни на запястьях и щиколотках затянулись мгновенно, тела не сорвались в конвульсии. Пальцы привычно проверили пульс, взгляд метнулся к экрану — графики энцефалограммы метались безумным ритмом, собираясь в короткие вспышки рун и формулы, будто сознание пыталось писать собственный язык прямо на дисплее. — Показатели в норме. Погружение. — На панели появилась серия корректирующих команд, и контакты на затылках разом сверкнули крошечными молниями. Электрический импульс пробежал по кабелям, разряд вошел в контакты у затылков… Внутри черепа полыхнуло белым и мир взорвался электрической грозой между нейронов — запах озона, шорохи, хлопки, и в голове у обоих словно разом раскрылась книга, где буквы кричали друг на друга. Ноги и руки еще были, но уже чужие; мышцы — мертвые механизмы, секундный стук сердца — и оно пропало, превратившись в лишний, бесполезный звук. Две неподвижные оболочки остались в креслах — пустые сосуды, дышащие тихо и мелко. …Их сознания рванули вперед — и они открыли глаза уже другими глазами: холодные и точные линзы-дисплеи мигнули зеленым ободком интерфейса, щупальца-антенны дрогнули и зашевелились, улавливая поток сигналов. Металл звенел вместо кожи и отзывался на команды их мыслей быстрее мышц, и каждый бегущий по коаксиалу быстрее крови импульс тянул за собой вязкий резонанс в пустоте. Они стали беспилотниками — легкими, словно новыми телами без боли и усталости. Без сердца жить казалось странно: по «жилам» вместо крови текли пакеты данных; антенны впитывали эфир — беспроводной сигнал отдавал железом и озоном на «языке», ультразвук щекотал несуществующие внутренности. Но неукрощенное тело и легкость оборачивались слепотой — движения с силой промахивались мимо цели, микродвигатели вырывали их с траектории, как ветер игрушечных стрекоз. Гарри приходилось заново учиться касанию: дюйм вправо — и капсула заподозрит вмешательство и откликнется тревогой, дюйм влево — и сигнал сорвется в пустоту. — Контакт установлен, — тихий голос Гермионы в микрофоне звучал сквозь толщу стекла. — Вы в системе. Канал держу. Если дорога начнет петлять, ориентируйтесь на мой голос. Дроны синхронно оттолкнулись, вылетели из шлюза и устремились сквозь темные воды цифрового океана к капсульному полю. «Навуходоносор» растворился позади — под ногами проступал цифровой собор: колонны из кода стремились к безграничному горизонту, смешиваясь с эфиром, и казалось, они летят сквозь строки чужой программы. Металлическая равнина прибойно шумела: бесконечные крышки капсул мерцали, как холодные звезды в глубине. А там, в креслах два тела остались неподвижными, дышащими чужим дыханием — они видели сон, который смотрела вместо них сама Гермиона. Она охраняла две скорлупы, откуда выпорхнули души и знала цену тем, кто оставался по эту сторону зеркала. Четверть часа спустя они добрались до нужной капсулы. В прозрачном растворе, колышущемся от едва заметных токов, дрейфовала девочка лет одиннадцати — тонкие кости выдавали рахит, спина сгибалась в болезненной дуге, суставы напоминали узлы на старых ветвях, словно кто-то писал ее тело неуверенной рукой. Отставание в развитии чувствовалось в каждом изгибе тела. Трубки впивались в позвоночник и виски; кровь расплывалась в питательном геле, оставляя бледно-розовые облака, похожие на выцветшие сны. Лицо сохраняло мнимое спокойствие, но под этой маской ворочались буря и боль — следы буллинга, одиночества и темных суицидальных мыслей. Беспилотники прикрепились к внешней панели капсулы. Их сознания медленно проникли внутрь, сплетаясь со спинным мозгом и растекаясь по нервным волокнам, и мир — темный и вибрирующий — открылся. Цифровые нейросигналы разливались по чужому телу — через изгибы искривленного позвоночника, по суставам, в судорожно хватающие воздух легкие, в неровно бьющееся сердце. Каждый импульс отзывался не командой программы, а болью — чужой, но отныне их собственной. Они вошли в ее сон — туда, где школьные коридоры бесконечно извивались зеркальными лабиринтами, а одноклассники сливались в безликие стаи мохнатых теней, одинаковые до последнего взмаха руки. Их головы поворачивались синхронно, словно ржавые часы по невидимому сигналу, а пустые глаза смотрели друг сквозь друга, как холодный свет через стекло, оставляя в пространстве ледяные полосы и тихие отголоски чужого страха. Ядро сна разделяла туманная зона — узкое лезвие на границе между паникой и пустотой. Раз за разом дроны сносило, они скользили, оставляя неглубокие борозды — навигационные метки для возврата. — Погнали, — скомандовал Гарри, и его голос эхом пронесся по зеркальным стенам чужого сознания, как ветер перемен.

* * *

Темноволосая лохматая девочка в потертых шортах с выцветшими швами и майке на два размера больше присела у полой трубы с мусором: ржавые банки, обрывки старых афиш и паутина внутри смешивались в едва уловимом дрожащем свете, будто пространство решило замереть на мгновение. В воздухе висел странный запах — то ли озон, то ли мандариновая жвачка, вперемешку с прогорклым асфальтом. — Эй, тут кто-то есть? Нечто спешило к ней изнутри, перебирало тонкими сегментированными ножками по бетонному кругляшу, тихо цокая и оставляя холодный запах меди. Сначала — тонкие лапки паука-дрона, затем щупальца, а потом, словно перепутав все свои формы, оно вывалилось наружу розовым осьминогом с мигающими маленькими светодиодами, пульсирующими в такт ее сердцебиению. — Я хэппианин! — торжественно сообщил паук-осьминог, морда которого пыталась улыбнуться, но все свелось к слегка кривой нарисованной гримасе. Щупальца дергались, имитируя жестикуляцию. — Покинул свою планету, чтобы нести счастье. Я умею останавливать время и создавать новые Пути. До меня дошел сигнал, что тебе тоже нравится «Гарри Поттер», и поэтому я здесь. Он понизил голос до заговорщического и добавил: — А ты знаешь, что твоих героев можно оживить? Девочка с интересом склонила голову: в глазах впервые мелькнул слабый огонек — вместо привычной пустоты любопытство осветило темный тоннель разума. Вдалеке пространство задрожало, как экран с неисправной матрицей. На горизонте проступила мерцающая хрупкая фигура мальчика — с грязным лицом, рваным ботинком и очками в толстой оправе. Он поправил съехавший шрам и подтер нос, из которого время от времени вырывались крошечные чернильные пятна. Прототип новой Мэри-сью, способной даровать жизнь вселенным и запускать новые миры, был готов к старту. Требовалось лишь одно доброе слово.