Испытания Пенелопы

      Пенелопе смешно. Ничего весёлого нет, но улыбка так и расползается по лицу. Она поправляет своё покрывало, чтобы уж точно никто не увидел.       Ещё сочтут её безумной, и перепугаются — эти мальчики, сгрудившиеся в пиршественном зале. Она помнит, что некоторые раньше и правда опасались её. Из-за того, что она — царица Итаки, из-за того, что старшая, из-за того, что может рассказать матери, кто пытался покататься верхом на царских свиньях, а уж мать задаст славную трепку. Она помнит этих мужчин ещё совсем маленькими, а их матерей — молодыми. Кто из них вместе с ней провожал Одиссея и его корабли? Кто из них тогда плакал навзрыд и просил отца не уходить, кто спал на руках у матери, а кто был неуклюжим подростком, вдруг ставшим главой семьи? Она могла бы рассказать, если бы ей дали время. И в конце добавила бы, что пришли они зря. Даже если бы сердце её не моталось по волнам морским вместе с Одиссеем, с чего бы ей выбирать одного из тех, кого знала ещё младенцами? Ну разве это не смешно? Разве не отвратительно?       Нет, им не смешно. Кто-то глядит с опаской, будто опасаясь тени царя — живого ли, мёртвого ли? Кто-то с жадностью смотрит на пиршественный стол, не в силах дождаться, пока с царицей заключат соглашение. Кто-то откровенно скучает, кто-то смотрит на неё чуть ли не с презрением — как она посмела не подчиняться людским законам, она, пусть царица, но всего лишь женщина.       Пенелопа обводит эту несуразную толпу глазами, и все-таки натыкается на улыбку. Натыкается, как на колючку, как на глиняный черепок, как грудью на меч. Нехорошая улыбка, опасная. Лукавая, почти глумливая. Он слушает её предложение внимательно и одобрительно кивает головой, будто она предложила всем известную игру с понятными правилами. И он в этой игре невероятно хорош.       Это Антиной. Интересно, как поживает его матушка? Она так его любила, всегда называла «сладкий мой» и ласково щипала и без того красные круглые щёчки. Пенелопа ловит его взгляд сквозь покрывало, и понимает, что из пухленького маминого сына выросло поджарое чудовище.       Обхитрить женихов будет не так просто.       Но она все равно попытается.       ***       Пенелопе почти что весело. Она придумывает для полотна узор, достойный самой Афины. А для смертной женщины он чересчур сложен, настоящий вызов. Но она нарезает нити основы, натягивает их сама, отказываясь от помощи служанок, и напевает какую-то глупую песенку. Такие поют влюбленные. Такую пел Одиссей давным-давно под стенами дворца в Спарте…       Радость от хорошей работы сменяется тоской по дому. И это так странно. Разве после стольких лет Итака ей не дом? Разве хотелось бы ей вернуться в другое место, в другое время, бегать босиком по траве за маленькой Еленой и Клитемнестрой? Снова учится у матушки ткачеству, снова сплетать и распускать нити неумелыми руками. Снова встретить Одиссея…       Нет, не хотела бы. Тот юноша из прошлого, вечно лохматый итакийский царевич, показался бы ей незнакомцем. Она иногда видит его — не во снах, наяву, если застает Телемаха, задумавшегося где-нибудь в укромном уголке. Стоит окликнуть его, он оборачивается, и наваждение исчезает. Телемах выше своего отца, и носа себе не ломал. Но взглянешь в глаза, и снова сердце замирает. Совершенно такие же.       Если… Когда он вернётся, узнает ли она его? А он её? Пенелопа уже не та дева с сияющим взглядом и слишком острым для приличной девушки языком. Как же быстро теперь устают пальцы. Как же она устала…       Она прижимает руку ко лбу, будто это уменьшит головную боль, и её тут же обступают взволнованные служанки. Многовато их здесь, а нитки почему-то подать некому. Вроде бы ещё недавно с нитями в руках сидела Меланфо. Куда подевалась?       Пенелопа не успевает никого спросить, не успевает её окликнуть, а девчонка уже тут как тут. Тёмные кудри растрёпаны, вся румяная — то ли от удовольствия, то ли от возмущения.       — Там… Эти… — яростно выдавливает Меланфо, и Пенелопа подаёт знак, чтоб ей на голову поскорее накинули покрывало. Она торопливо выходит из комнаты — девушки еле за ней поспевают, и вскорости они натыкаются на женихов. Хотели вломиться на женскую половину, бесстыдники?       Пенелопа на удивление мало возмущена. Чего-то такого она и ожидала от кучки пьяных мальчишек. Она скорее даже рада возможности их выпороть — хотя бы словесно. Но Антиной быстро перебивает её гневную речь.       — Мы всего лишь хотели увидеть полотно, царица. Где и когда ещё выдастся посмотреть на такую искусную работу? Если бы разве богиня Афина явилась к нам, недостойным…       Как же он ловко льстит. Слова льются золотистым маслом, тёплым, обволакивающим. Голос Пенелопы против воли смягчается:       — Не на что ещё смотреть. Разве что на нити основы, да на первые ряды.       Женихи недовольно ворчат — то ли не понимают её слов, то ли того, зачем с ней разговаривать. Но Антиной вдруг кажется почти трезвым. Взгляд его становится резким, хищным. А слова по прежнему тягучие, мягкие.       — Так, получается, полотно будет готово нескоро?       Пенелопе снова смешно. Ох, мальчик, разве ты никогда не видел свою мать за работой? Разве не играл рядом с ней, пока она ткала, как делал Телемах? Ты, должно быть, думаешь, что хитоны вырастают на деревьях уже готовыми.       — Нельзя торопиться, если хочешь увидеть действительно искусную работу, — певуче тянет Пенелопа. — Я понимаю, что молодость вечно спешит, но я…       Она не успевает сказать: «Уже не молода». Антиной вновь влезает с ещё более откровенной лестью.       — Юным девам всё равно не сравниться с вашей красотой, царица.       И взгляд его тоже как масло — скользкий, и неприятный. За спиной оскорблённо ахает Меланфо. Пенелопа обещает показывать полотно женихам — время от времени — и удаляется. Ворчащая Евриклея готовит её ко сну.       Не спится. Ей почти никогда не спится. Дрёма то наступает, то отступает, словно морские волны. Ей мерещится, что слишком большое супружеское ложе благоухает оливой, как свежевыструганное. Ей мерещится весело шумящая оливковая роща. Юный Одиссей пытается высосать занозу из пальца и ужасно ругается, но осекается, только завидев её. И лицо его расплывается в глупой улыбке, лишь затем, чтобы через мгновение страдальчески исказиться. Он кричит, пока что-то утягивает его во тьму.       И Пенелопа тоже кричит.       ***       Пенелопу раздражает то, как пристально Антиной разглядывает сотканные ряды. Больше раздражают только переглядки Меланфо с Евримахом. Хотя, скорее всего, ей кажется. Да, Евриклея прямо называет Меланфо распутницей, да, она чересчур уж много болтает о симпатичных юношах, но служанка из неё хорошая. Разве способна она на такое предательство?       Нужно просто больше спать. А для этого нужно медленнее ткать — не придётся распускать по ночам. Но у неё не получается. Руки приучены работать быстро десятками и десятками лет. Да и что делать-то, если не ткать? Так хоть можно целый день не покидать комнаты, не слушать пьяные песни и злые крики. Дом потихоньку перестает быть домом.       — Да, — срывается Пенелопа, глядя, как Антиной чуть ли не обнюхивает каждый ряд. — Недавно я нашла ошибку. Часть полотна пришлось распустить.       В толпе до того скучавших женихов слышится возмущение. Что-то вроде: «Мы здесь состаримся», «Да мы никогда отсюда не уйдём». О, но никто же их здесь не держит. Давно могли бы отправится по домам, искать более сговорчивых и подходящим по возрасту невест. И не выводить из себя старых слуг, которые каждый день приходят в ужас от количества выпитого и съеденного.       Антиной смотрит на женихов — и шум тут же стихает. Потом он оборачивается к Пенелопе — и взгляд полон искреннего сожаления.       — Как же вы строги, царица.       — Да, — потдтверждает Пенелопа с гордостью. — Я считаю, что всегда нужно стремиться к лучшему.       Создавать прекрасные вещи. Быть с лучшим из мужчин. Понял ли Антиной её намёк? Возможно, что и понял. Потому что последнее слово в этот раз остаётся за ней.       Впрочем, ухмылка у него всё такая же наглая. Мол, хотите нас здесь задержать? Да пожалуйста. Посмотрим, как вы позже запоёте.       ***       Пенелопа в ярости. Наверное, так она не злилась никогда в жизни. Ни на войну, забравшую мужа, ни на итакийскую знать, придумавшую всю эту чушь с женихами. Впервые в жизни ей так сильно хочется убить человека.       Но она не знает, кого.       — Кто это? — шипит она на Меланфо, схватив девчонку за волосы. Та же якшается с женихами ближе, чем следовало, уже никаких сомнений нет. Может быть, это чудовище проболталось её любовничку. Похвасталось подвигом…       — Я не знаю! — скулит Меланфо. На её глаза наворачиваются слёзы, и Пенелопа отпускает её.       Отвратительно. Как же всё это отвратительно. На кого она вызверилась? Разве Меланфо виновата? Разве она виновата, что с Клелией сотворили такое?       — Прости, — сдержанно просит Пенелопа. Меланфо глядит на неё с такой же яростью, но голос у неё тоненький и покорный.       — Вы меня простите, царица. За моё недостойное поведение.       Да, сейчас она не виновата, но всё-таки до чего бессовестная! Но уж не бессовестней Антиноя, который даже не делает вид, что ему жаль.       — Нет, я не знаю, кто это сделал, — говорит он почти скучающе. Все гневные слова Пенелопы про законы гостеприимства пролетают у него мимо ушей. — И не могу понять, чем вы недовольны.       Кто-то из служанок ахает, кто-то всхлипывает. Пенелопе больше всего хочется залепить мальчишке пощёчину. Нет, он не мальчик и не мужчина — он такое же чудовище. И пощёчины тут будет маловато.       — Разве мы нарушили законы гостеприимства? Хозяин всё лучшее отдаёт гостю. Еду. Вино. Женщину…       — Есть разница — получить в дар, или взять силой, — хрипло говорит Пенелопа. Ей хочется распахнуть руки, словно крылья птицы, и спрятать всех своих девочек, даже Меланфо. Наверное, её любовник добр к ней, она гордая девушка, и не позволила бы… Но не они теперь позволяют и не позволяют. Никто из них не в безопасности.       Антиной ухмыляется особенно мерзко.       — Уж простите нас. Знаете, когда растёшь, и слышишь песни о том, как под Троей делили прекрасных пленниц… Напомните мне, а что там поётся о вашем муже?       Раздаётся громкий хлопок. Щека Антиноя становится ярко-алой, но ухмылка не меняется ни капельки. Пенелопа уводит служанок за собой, словно проигравшую армию.       Они задвигают двери на засовы. Они договариваются, кто, кроме Пенелопы не будет спать сегодняшней ночью. Женская половина — словно город на осадном положении.       Ткать нет никакого желания. Но и подойти к Клелии Пенелопа отваживается не сразу.       Она так и лежит на своей постели, не двигаясь. Смотрит в потолок. Лепёшки рядом с постель нетронутые. И глаза у неё страшные. Сухие.       — Я… — еле выдавливает Пенелопа. — Я…       Я не смогла тебя защитить.       Я ничего не могу для тебя сделать.       Да какая она царица, мудрая и хитрая? Глупая, глупая женщина.       — Отпустите меня, — пересохшими губами бормочет Клелия. — Отпустите меня к родителям.       — Конечно, — отвечает Пенелопа. В горле стоит огромный ком. — Конечно.       Вместе с Клелией просится уйти и часть других девушек. Она всех отпускает. Остаются только самые отчаянные. А может, они все попросту предательницы. Как Меланфо.       ***       Пенелопе хочется плакать. Ей этого постоянно хочется, но при взгляде на Телемаха слёзы сдержать особенно трудно. Так что она не отрывается от работы. Даже если в глазах рябит.       — Матушка, — говорит Телемах, вытирая окровавленный уголок рта. Он снова подрался с женихами — первый раз был давно, после ужасного случая с Клелией. С тех пор Антиной, судя по рассказам слуг, то и дело говорит что-нибудь оскорбительное. И Телемах то и дело вступается: за мать, за отца, даже за Меланфо.       — Матушка, а как вы думаете, отец…       — Нет, — резко отвечает Пенелопа, чуть не обрывая нить. — Что бы он ни наговорил, это неправда. Откуда бы ему хоть что-то знать?       Телемах потерянно моргает. Он, слишком на самом-то деле взрослый, чтобы сидеть рядом с матерью, покуда та ткёт, снова кажется ребёнком. Очень одиноким ребёнком.        — Но, — беспомощно выдыхает Телемах. — Но…       Что — но?       Но все под Троей грабили, убивали и брали себе рабынь?       Но все уже оттуда вернулись, и только отца что-то задержало?       Для Пенелопы нет никаких «но». И её ужасно злит, что у сына они появились. Так и хочется хорошенько встряхнуть… Антиноя, конечно же Антиноя.       Она касается волос сына — невесомо, самыми кончиками пальцев. Может, не так уж страшны эти «но»? Всё-таки Телемах уже слишком взрослый, чтобы считать своего отца богоравным и всемогущим.       — Да, твой отец — всего лишь человек, — твёрдо говорит Пенелопа. — Всего лишь мужчина. Но он — лучший из всех мужей. И я в нём уверена.       Лицо сына расцветает недоверчивой улыбкой.       — Осталось недолго, да? — совсем как в детстве шепчет он.       — Да, — уверенно кивает Пенелопа, хотя не имеет ни малейшего понятия.       Ей ведь снится Одиссей с другой женщиной. Та не похожа на пленницу, но, бесспорно, прекрасная. Сияющая кожа, юное нежное лицо… И древние грозные глаза. Одиссей умоляет её о чём-то, его голос срывается, но ей всё равно. Она смотрит прямо на Пенелопу, будто видит, и нахально смеётся ей прямо в лицо. А Одиссей плачет.       Он плакал при Пенелопе лишь один-единственный раз. В ночь перед отплытием. И она выдержала долгие годы сыновьего плача, и сотни его вопросов об отце, но этого выдержать не может.       Она ночами почти не спит. То ткёт, то распускает, то распускает, то ткёт. Наверное, и правда осталось недолго. Потому что она просто сойдёт с ума.       ***       Пенелопе страшно. Она чувствует себя слабой и беспомощной. И одинокой. Очень одинокой.       Сегодня была очередь Меланфо, и она сама её отпустила. Противно было находиться с ней в одной комнате, потому-то Пенелопа и отправила её спать. Кто знает, куда Меланфо на самом деле отправилась. Может быть, к своему любовнику, а может быть, разболтала всё Антиною.       И теперь Антиной здесь.       Пенелопу охватывает знакомым каждой женщине ужасом. Бывает так — вы все маленькие играете, дерётесь в шутку, и вдруг понимаешь, что не можешь сбросить хватку младшего двоюродного братца, ну как ты не пытайся. А значит, точно не выстоишь против ровесника. Против взрослого мужчины. Против мужчины молодого и сильного, и у неё нет ничего, никакого оружия… Правда, есть светильник, и если ослепить его, а потом ударить чем-нибудь тяжёлым…       — Может, нам стоит прекратить эти игры? — спрашивает Антиной вкрадчиво. — Я знаю про ваш обман. Вы не можете тянуть время бесконечно. В конце концов прольётся кровь. Лучше уж мирно выберите кого-нибудь одного.       — А так кровь не прольётся? — усмехается Пенелопа. Руки почти не дрожат. — Вы же как стая волков. Выбери я кого, разве вы его тут же не загрызёте?       — Нет, — Антиной вскидывает потемневшие глаза. — Нет, если это буду я. Меня никто не осмелится тронуть.       Такой гордый. Такой самоуверенный. Пенелопе снова становится немного смешно.       — Никто из них. А есть ещё мой муж, — упрямо произносит она.       С Антиноя слетает маска коварного злодея-обольстителя. Он фыркает, как мальчишка.       — Разве что всемогущие боги Олимпа знают, где именно есть ваш муж, — язвит он, и наконец уходит.       Пенелопу не держат ноги. Она сползает по стене, сжимается в комок.       — Матушка! — её подхватывает невесть откуда взявшийся Телемах. — Матушка!       Значит, кто-то из девушек заметил неладное, и позвал его. Значит, вокруг не одни предатели. Значит, она не одна.       — Сын мой, — говорит Пенелопа, как только находит силы выпрямиться. — Подыщи мне кинжал в оружейной. И сам без оружия больше не ходи.       — Матушка, — он сжимает её в обьятиях, перепуганный. — Что вы такое говорите, матушка.       Пенелопа безжалостно выпутывается из его обьятий.       — Ты услышал меня? — с нажимом спрашивает она, и Телемах кивает.       Даже если никто из мужчин не осмелится тронуть Антиноя, даже если у Телемаха не выйдет одолеть его, то… То никто не сказал, что Пенелопа достанется ему живой.       Или что он сам останется в живых.       ***       Пенелопа серьёзна и сосредоточена. Она рассказывает женихам про испытание с луком, чётко проговаривает условия. И вдруг сбивается, потому что среди толпы видит нового человека — старика-бродягу. Тот вскидывает на неё серые глаза.       Предгрозовое небо. Оперение ночной птицы. Нет, эти глаза, горькие, постаревшие, совсем не похожи на глаза Телемаха.       Но она всё равно узнаёт своего мужа.       А тот узнаёт её.