Мотылёк

Мотылёк бился о лампу — один раз, два, три, — потом, кружась, падал на пол как что-то мёртвое. Тэён остановился перед бильярдным столом, держа в руках фотоаппарат. Юта улыбнулся ему соблазнительно и хищно и, сняв майку, лёг на стол. Его волосы были красными, сукно на столе — зелёным, сумрак в углах — жёлтым, ночь за окном — чёрной. Почувствовав, как сухо и наждачно-липко стало во рту, Тэён взял стоявший на подоконнике стакан и сделал глоток. Вода в стакане была тухлой. Мотылёк был, наверное, мёртв. — Расскажи мне своё самое дорогое воспоминание, — сказал Юта, позируя для него на столе. Раскинув руки крестом и сжав согнутые колени, он прогнулся в спине — так чувственно, что его бёдра сами собой продолжили движение, непристойно качнувшись вперёд-назад. — Моя сестра, — сказал Тэён после паузы, во время которой решал, хочет ли делиться с Ютой хоть чем-то кроме того, что Юта возьмёт сам. — Единственный проблеск в моей довольно-таки дерьмовой жизни. Она была младше меня на два года, но никто не понимал меня так, как она. Мне было пятнадцать, когда мы вместе сбежали из дома и целый месяц путешествовали автостопом. Это было летом. А до следующего лета она не дожила. Теперь она — моё воспоминание. Юта провёл кончиками пальцев по своей груди, задев сосок. В свете лампы его кожа казалась гораздо белее, чем была на самом деле. Его ногти были чёрными, соски — бордовыми, губы — красными, зубы — острыми. Тэён попытался вспомнить, как с ним познакомился, но не смог. Мотылёк задрожал на полу и обречённо взлетел снова. От жажды начинало мутить. В горячем слипшемся горле застряло что-то лишнее, и Тэён дышал неглубоко и осторожно, чтобы случайно это не вдохнуть. Рядом со стаканом на подоконнике стояла ваза с фруктами. Тарелка с тонко нарезанным мясом. Коробка конфет. Вся еда тоже протухла, хоть и выглядела свежей. Её тяжёлый ядовитый запах мучил Тэёна, но Юта как будто ничего не замечал. Закинув руки за голову, он повернулся к Тэёну. Его волосы легли на лицо свежими порезами. Под глазами серели синяки размазанной подводки. Время было четверть первого, цветы в вазе у входа были розовыми, стены комнаты — красными, часы — стояли. Свесив запрокинутую голову со стола, Юта облизал губы, и, помимо своей воли, Тэён представил, как трахает его в рот в этой позе. Он представил свой член, скользящий у него между губ; свою руку на его напрягшемся горле. — Не мечтай так громко, — смех Юты был мягким и с лёгкой хрипотцой. За окном месяц пропорол черноту ночи и повис на ней золотым крюком. Там, кажется, была осень. Мотылёк бился о лампу со странным звуком, словно стукалось стекло о стекло. Юта лежал на боку, уткнувшись лицом в зелёное сукно, как будто его оттрахали до потери сознания и так и оставили валяться на столе. От желания прикоснуться к нему у Тэёна дрожали руки. На втором этаже что-то грохнулось об пол и раздался тихий, тоскливый звук, похожий на мольбу о помощи с завязанным ртом. Тэён поднял голову, вообразив, что может видеть сквозь потолок. — Это всего лишь осенний ветер пробрался в дом, — сказал — почти промурлыкал — Юта. — Ничего такого, о чём тебе стоило бы тревожиться. Волосы стекали красным по его лицу, и на мгновение у Тэёна во рту проскользнуло воспоминание о вкусе крови. Дом был большой, сад вокруг него — ещё больше, осень — огромна, ночь — бесконечна. Тэён знал, что оказался здесь как-то, но не помнил, как. Не помнил, чей это дом и что стало с хозяевами. Когда он снова посмотрел на стол, Юты там не было. Три демона — жажда, голод и желание — терзали Тэёна. Взяв стакан с водой, он снова поднёс его к губам, но побоялся, что от тухлой воды его вырвет и он сделает себе только хуже. Мотылёк по-прежнему бился о лампу с тревожным стеклянным звуком. В промежутках звенела нить накаливания. Ветер гулял по второму этажу, потом вдруг затих. Хлопнула где-то дверь. Вернулся Юта. Забрав у Тэёна стакан, он вылил воду на пол. В руке Тэёна оказался другой стакан. Вода в нём была странно тёплой, и Тэёна охватило чувство, будто держа его он делал что-то нехорошее — словно душил в кулаке маленькое живое существо, но это не заставило его выпустить стакан из рук. Юта забрался обратно на стол и запустил руку в свои кожаные брюки, поглаживая член. Мотылёк кружил над ним и должен был вот-вот снова добраться до лампы. Рисунок на его крыльях был того же цвета, что и стены, стены — цвета воды в стакане, вода в стакане — цвета волос Юты. Тэён сделал глоток и не смог остановиться, пока не выпил всё. Из трёх демонов остался один — желание, но Тэён знал, что и он будет голоден недолго. Тэён лежал на столе под Ютой. Движения Юты — неутомимые, плавные, словно река, — вливались в его тело удовольствием. — Какой послушный мальчик-шлюха… Какая божественная дырка... Ты был создан, чтобы тебя трахали до потери сознания, — шептал Юта ему на ухо, и Тэён знал, что нельзя возражать, нельзя просить его замолчать, иначе Юта заставит его умолять и не даст ему кончить, пока он сам не скажет всё это. Юта любил унижать; Тэён не любил унижения, но от них он кончал. Бёдра Юты двинулись чуть быстрее, чуть глубже, чем Тэён был готов, и удовольствие обожгло изнутри. Тэён задрожал, как мотылёк, ударившийся о лампу, но удержался на грани. Приоткрытые губы Юты легли ему на шею, туда, где уже что-то саднило. От прикосновения боль прошла. Тэён смотрел на лампу за спиной Юты, наблюдая за тем, как меняются цвета до полной инверсии. Волосы Юты были зелёными, свет — фиолетовым, дрожащий призрак мотылька — серовато-белым, нить в лампочке — чёрной. Выросшая из этой черноты ночь была благословенной, и она упала на Тэёна, заодно бросив на пол и мотылька. У поцелуев Юты был вкус крови, который остался во рту Тэёна каким-то смутным напоминанием о том, что он что-то забыл. Тэён лежал на коричневом кожаном диване в углу комнаты, часто сглатывая слюну в надежде, что она смоет вкус крови. Юта стоял у окна совершенно голый и рассеянно жевал виноград. У его отражения была серовато-белая кожа; чёрные тени вокруг глаз; что-то смазано красное вокруг губ; волосы цвета пламени. Его глаза прекрасно видели сквозь темноту. Обняв себя за плечи, Тэён сел на диване, спустив ноги на пол. Звенела нить накаливания в лампочке. Мотылька пока не было ни видно, ни слышно. Тэён поднялся на ноги и, покачиваясь, подошёл к столу, перед которым на полу была свалена его одежда. Держась одной рукой за угол стола, он поднял трусы и начал их натягивать. Каждое движение давалось с трудом. В голове было мутно и тоже что-то звенело. Обернувшись, Юта поманил его пальцем. — Поешь, — сказал он, когда Тэён подошёл. Сорвав одну виноградину, Юта поднёс её к его губам, вынуждая взять в рот. Ароматный сладкий сок брызнул на язык, и Тэён набросился на еду. Фрукты были наисвежайшими, как и мясо, и вода. Тэён ел и пил, пока вдруг не понял: ни сладость фруктов, ни холодная чистота воды не помогают избавиться от вкуса крови во рту. Тогда он резко остановился и зачем-то взглянул на Юту, молча требуя ответа, в глубине души зная, что у Юты он есть. Юта только улыбнулся. Улыбка была печальной, взгляд — нежным, клыки — острыми, лицо — самым красивым из всех, что видел Тэён. Мотылёк кружился вокруг лампы уже какое-то время, незамеченный. В ушах звенела кровь. — Ты помнишь, как умерла твоя сестра? — спросил Юта, устроившись снова на столе. Прежде чем заговорить, Тэён сделал несколько снимков — обнажённая кожа, кажущая белой в свете лампы, чёрные линии татуировок, из всей одежды — только шипованные браслеты на изящных запястьях. — Она долго болела… несколько месяцев, я не помню точно… — Тэён замолчал. Расплывчатость собственных воспоминаний нервировала его. Он вдруг подумал, что мог бы вообще не отвечать Юте, но что-то в этих вопросах заставляло его говорить. Это не относилось к Юте, а лежало в глубине его памяти. — Это произошло утром… кажется, нет, я уверен, что это было утро. Она мёрзла по ночам из-за болезни, хотя никто не знал, чем она больна. Она просто медленно умирала, и это знала она, и знал я, а все вокруг говорили, что она непременно поправится. В ту ночь она пришла ко мне, чтобы согреться. Мы проговорили всю ночь. Вспоминали детство. Вспоминали тот наш побег, и она сказала, что ради этих дней стоило родиться на свет. Она сказала, что ей страшно, и я не знал, чем ей помочь. Я сказал, что люблю её и буду помнить всегда, и, кажется, это её утешило. Я заснул перед рассветом… Тэён снова замолчал, наткнувшись на заволакивающий память туман. — Она была уже мертва, когда я проснулся. Её тело было тёплым, но только потому, что я обнимал её… и я не помню больше ничего. Ни того, как увозили её тело, ни похорон, ни того, как я справлялся с потерей. Ничего. От взгляда Юты он спрятался за фотоаппаратом. Кожа Юты, казалось, смутно сияла в свете лампы и манила прикоснуться, почти неодолимо, как лампа — мотылька, и точно так же Тэёну казалось, что на этот раз он обожжётся, сгорит, если поддастся. Юта провёл руками по груди, не забыв задеть соски. Огладил татуировки и скользнул руками вниз по животу, между сжатых ног. Тэён через силу проглотил вязкую слюну. Вкус крови никак не уходил. Юта выгнулся в спине, разводя руками свои бёдра. Его чёрные, блестящие как камешки ногти впились в кожу. Его член снова стоял, и Тэён невольно представил, как он снова окажется внутри. Словно прочитав его мысли, Юта лениво провёл рукой по всей длине. В очередной раз ударившись о лампу, мотылёк закружился осенним листом, невесть как пробравшимся в комнату, и упал Юте на живот. Юта засмеялся — низко, жестоко, — и стряхнул мотылька на пол, запачкав пальцы в пыльце. Тэён отложил фотоаппарат на подоконник. Мотылёк дрожал на полу. Тэён опустился на колени и осторожно взял его в ладони. Юта сказал ему что-то в спину, но Тэён не слушал. Он поднялся на ноги и, пошатываясь, вышел из комнаты. Коридор был тёмным, коридор был длинным, коридор был похож на лабиринт из снов и всё же должен был вывести его из этого огромного дома. Мотылёк в тайнике его ладоней был жив. Тэён пошёл вперёд, не помня, где выход, но откуда-то зная, что найдёт его. Сад был большой, в саду росли розы и бархатцы, терпкой горечью отравлявшие воздух, садовые ромашки и лесные гвоздики, призрачно-белые хризантемы и венозно-красные георгины, и жёлтые фонари подсолнухов, и небесные колосья дельфиниума, и астры, пушистые, как звёзды в тумане… Тэён сделал несколько шагов в подвижную темноту осенней ночи и остановился. Свет из окна за его спиной падал на разросшуюся зелень кустов, чертя перекрестья рам. Зашуршал сорванными листьями ветер, зазвенели звёзды рядом с месяцем. Протянув руки перед собой, Тэён раскрыл ладони, и мотылёк, затрепетав крылышками, упорхнул прочь. Сад был огромен, ночь — пуста, темнота — непостижима, Тэён — одинок. Теперь, когда этот маленький пленник, вторая душа, прежде пойманная в ловушку, стал свободен, Тэён почувствовал своё одиночество до боли ясно. Он коснулся кончиками пальцев шеи, там, где его целовал Юта, а теперь что-то саднило почти приятно. Две маленьких ранки, уходящие куда-то вглубь его тела и памяти. Тэён закрыл глаза и вспомнил поцелуи Юты, такие сладкие, что от них темнело в глазах и почти болезненно заходилось сердце. Такой будет смерть, — подумал он. — От одного из поцелуев. А за ней, наконец-то, свобода. Рядом, за спиной, тихо рассмеялся Юта и поймал его в свои объятия. — Я бы на это не рассчитывал, — шепнул он на ухо. Руки Юты были ласковыми, сам он — жестоким. Клыки Тэёна были острыми, кровь во рту — его собственной. Тэён проснулся в чьих-то объятиях. Женское тело рядом с ним было неестественно мягким и оттого тяжёлым. Оно ещё оставалось тёплым, но тепло это происходило от самого Тэёна. — Сестрёнка? — позвал Тэён. Она не ответила. Кровь во рту была не его. Он погладил её по спутанным волосам, убирая их, чтобы заглянуть в лицо, — оно стало другим, но всё же это была она, и, как и тогда… — Она мертва, — сказал сидящий на подлокотнике Юта. Тэён заплакал. Всё звенела и никак не рвалась нить в лампочке. Тэён не знал, сколько на самом деле прошло ночей и что было между ними. — Каждый раз ты убиваешь её, свою сестру? Это так жестоко, — Юта погладил его по волосам. — Но спасает от того, чтобы помнить других, так? — Других? — бесцветно спросил Тэён. — Это уже третья, которую я привёл. Не знаю, сколько их было до меня. Тэён закрыл глаза, оплакивая тех, кого забыл. Дом был большой, сад — ещё больше, ночь — огромна, темнота в его памяти — неизмерима. — Отпусти меня, — попросил он Юту. — Я никогда не держал дверь закрытой, — голос Юты стал ласковым, как его руки. — Поспи немного. Когда ты проснёшься, её здесь не будет, и ты уже не вспомнишь… Тэён открыл глаза, зачем-то пытаясь зацепиться за реальность, желая на этот раз — запомнить (но он не знал, не было ли это так же и в прошлые разы). Он увидел, как всё тот же — или уже другой мотылёк — взлетел с пола и начал свой танец вокруг лампочки. Свет жёг глаза и выгорал в черноту. Пальцы Юты перебирали его волосы, его прикосновение убеждало, что всё хорошо, всё хорошо, можно перестать сопротивляться и позволить себе соскользнуть куда-то в темноту, где уже не будет памяти, и только… Ночь. Ночь будет огромна. Ночь будет ласкова к нему. Ночь будет благословенна. Ночь будет всеобъемлюща, и не будет ничего, кроме неё.