Качественные ощущения

      Сумрак бара Рифа потока сновидений испещрялся редкими лучами искусственного света от проекторов. Обыкновенно это место вмещало в себе достаточно посетителей, чтобы не обращать внимания на раздражающую яркость неоновых вывесок, но сегодня здесь на удивление оказалось очень безлюдно. Это отразилось и лёгкой радостью для Бутхилла и одновременно небольшой проблемой. Кто ж знал, что его вечерний план по ностальгии об ушедших друзьях закончится полным откатом и последующей перезагрузкой его протезов?       Он считал это несправедливым стечением обстоятельств, ведь уже слишком давно не ощущал ровным счётом ничего: ни боли, ни тепла, ни холода. И почему же лишь горькие воспоминания о днях былых заставили его напрячься до такой степени, что технологичные сенсоры получили полную перегрузку? Это в меньшей степени расстраивало Бутхилла и в большей раздражало. До такой степени, что в пору было сплюнуть раздражение через плечо, но вот беда: не пошевелиться. Сиди себе и прикрывай глаза от мерзко-ярких вывесок, что теперь лишь слепят, а не придают антуража. Как бы там ни было, он собирался покинуть бар как только откат системы закончится. И, пожалуй, больше он сюда не вернётся никогда. — Скучаешь? — раздался знакомый голос за его спиной, на который он даже не потрудился обернуться, ведь сразу узнал говорящего. — Я присяду? — Садись, если хочешь.       Аргенти, вечно пышущий здравостью и элегантностью, не затягивает с желанием составить компанию давнему товарищу, пока тот не передумал. Его ясный взгляд тут же подмечает досадную причину по которой Бутхилл даже не утрудил себя обернуться на него. В глубине души рыцарь понимал, что спрашивать о подобных вещах весьма бестактно, но с самим собой он всегда был предельно честен: его действительно уже давно интересовал механизм чужого тела. — Что стряслось? — с максимальной мягкостью, но без жалости в голосе спрашивает тот. — Милашные протезы отключились в самый неподходящий момент. Я собирался уходить, как вдруг понял, что тело заклинило. Поэтому нет, я не скучаю. Скорее, злюсь.       Он поймал на себе заинтересованный взгляд собеседника и постарался расслабить лицо так, чтобы оно не источало угрозы. Бутхилл не был против компании Аргенти, пусть даже в такой неприятной обстановке. Нет, лучше сказать иначе: ему не хотелось, чтобы хоть кто-то видел его таким беспомощным, но его давний товарищ не был виноват в том, что обнаружил его совершенно случайно в подобном положении. Случайно ли? Впрочем, не важно. — Знаешь, у тебя на лице написаны вопросы, которые ты боишься задать, — с лёгкой усмешкой замечает страдалец. — Злюсь не из-за твоей компании.       Аргенти хмыкнул с неким азартом. Так вот, какого о нём мнения? — Значит, всё же на нём написано не то. Или ты читаешь неверно, — он понимал, что сейчас это хождение по тонкому льду, но всё же решил подсказать Бутхиллу. — Вернее было бы: ты злишься, потому что торопился куда-то после бара и протез отключился? — Нет, — скривился тот в недовольстве, но решил, что Аргенти один из немногих, кто по-правде достоин узнать такую сокровенную деталь. — Потому что я уже давно ничего не чувствовал по-настоящему. Сенсоры хоть и передают ощущения, но всё это милость собачья. И раздражение берёт меня от того, что чёртовы воспоминания вызвали перегрузку системы, отключив её.       Выслушав его, мужчина кивнул с параллельным тяжёлым вздохом. Как он и думал: железо защищает от всего, даже от былых ощущений. Вопреки собственному разочарованию он не собирался демонстрировать свою жалость, ведь он прекрасно знал, что Бутхилл — это не тот человек, которому нужны чьи бы то ни было сожаления. Они провели достаточно времени вместе, чтобы считаться хорошими приятелями, так что кому, как не Аргенти знать о причинах, что вызвали данную перегрузку? В конце концов, в Риф потока сновидений люди приходят не просто так… — Знаешь ли ты о такой вещи, как фантомные ощущения? — Бутхилла этот вопрос удивил, явно демонстрируя говорящему, что он сталкивается с данным термином впервые. — Я расскажу. Это ощущение утраченной части тела. Не важно, как давно она утеряна, человек всё ещё может ощущать её присутствие. Это связано с тем, что наше тело — это не только конечности, но и мозг. А ведь он помнит всё, что довелось пережить. — Твои слова имеют смысл, но какой в этом толк? Говорю же, я не испытываю подобного уже очень и очень давно.       Несмотря на то, что Бутхилл старался всеми правдами и неправдами отмахнуться от данной информации, глубоко в подсознании красным светом замигала лампочка. Она предупреждала хозяина о том, что это действительно интересно, но тут же тухла под натиском здравого рассудка: это не возможно конкретно со мной. Аргенти же ничуть не оттолкнуло первичное отрицание собеседника. Его былой интерес к чужому телу теперь носил не только эстетический характер, а облачался в доспех азартного эксперимента. — Но ведь ты не пробовал, не так ли? — Не пробовал. Как это вообще проверить? Раз это моя голова, никто в этом не поможет, кроме меня самого. — А вот и нет, — Аргенти, казалось, теперь светился, и от неоновых вывесок его отличало лишь то, что на него приятно смотреть, не отводя взгляда. Он кашлянул в кулак, выталкивая собственную неловкость прочь. — Тебя ведь никто не трогал?       Не успел Бутхилл поперхнуться воздухом в неверно-извращённом понимании этого вопроса, как его тут же успокоили важной ремаркой. — Я об объятиях и поглаживаниях твоих протезов. Ты не тактильный, это я помню, но… Смею предположить, что когда-то всё было иначе. — Что за сеанс психологической помощи ты тут устроил, милашка? — уличённый в правде попытался отвертеться Бутхилл без толики раздражения в голосе. — Кто в здравом уме захочет гладить груду железа? — Я, — срывается с уст Аргенти слишком быстро, чтобы сотрясти этим заявлением пространство. — Я бы попробовал. Из интереса и экспериментального духа, само собой. — Ты? — в неверии переспрашивает Бутхилл, словно кроме них здесь была ещё толпа желающих. — Это всего лишь кусок мерзкого железа, Аргенти, что интересного и экспериментального ты в нём усмотрел? — Красивый кусок железа, попрошу, — воодушевлённо поправил его собеседник и всё с тем же энтузиазмом настоял. — Ни ты ни я ничего не потеряем от этого. Если тебе угодно, заключим небольшое пари. Почувствуешь мои прикосновения — победил я. Не ощутишь ничего — твоя взяла. Можем ничего не предлагать в качестве ставки, я просто больше не стану донимать тебя с этой темой и соглашусь с тем, что твоё тело — это просто железо.       Его слова звучали слишком чисто и точно, чтобы уличить рыцаря хоть в какой-нибудь корыстности. Слепой бы увидел, что его желание несёт за собой лишь желание доказать обратную сторону личных устоев ковбоя. Довериться этой затее сейчас означало признать, что Аргенти был прав в своих догадках: Бутхилл действительно теплил внутри груды железа живое желание вновь чувствовать мир, как и раньше. Скрывать это, пожалуй, было так же бессмысленно, как и верить лишь в чёрную и белую сторону мира, когда на стыках появляется серый. — Делай, что хочешь, — нарочито безразлично цедит тот. — Потом не вини меня в потраченном зазря времени.       Аргенти улыбается с толикой грусти, что режет уголок губ, уводя его вниз. Если бы сейчас время имело для него первостепенную важность, он бы не оказался здесь. Он просит вновь уже более уверенно, почти приказывая: — Прикрой глаза и меньше болтай, — его и самого забавит этот тон, который удалось мимикрировать под товарища. — Благодарю…       Рыцарь осторожно подвигается ближе, скользя ногами по холодному стулу, чтобы не сотрясать проникновенную тишину этого места его скрипом, а затем аккуратно снимает свои перчатки. Доспехи — это замечательно, но тепло рук, как ни крути, куда лучше. Кончиком пальца мужчина скользит по ледяному протезу, что повторял ладонь, и сам практически перестаёт дышать, будто шумный выдох сейчас будет ровняться преступлению. Он хочет спросить, что же чувствует Бутхилл, но боится обжечься на сухом «ничего».       Когда первичные тактильные ощущения от соприкосновения с морозной сталью исчезли, Аргенти с изысканной аккуратностью ювелира пробежался одними подушечками пальцев вдоль по запястью Бутхилла, прямо к предплечью. Сложно было объяснить самому себе что именно так будоражит его сознание, но азарт захлестнул его так, как не накрывал игроков казино. Было что-то особенное, почти магическое в этом эксперименте. Пожалуй, даже если его товарищ не ощутит ровным счётом ничего, сам Аргенти получит чуть большее, чем простое удовлетворение собственного интереса.       Например, давно забытое ощущение мелких мурашек по собственному телу. Он гладил идеально выкованный протез с чувством собственного достоинства, точно это была не имитация чужой руки, а хрустальная сфера, которая могла в любой момент ударить током. Эта ассоциация одновременно заставляла кровь и бурлить в пылкости и тут же застывать.       Первый прерывистый вздох всё же сорвался с губ Аргенти, когда смелости хватило на новое для себя свершение — рука перешла на грудь, опускаясь на ту уже не просто пальцами, а полной ладонью. Она одарила каждый рельеф тёплым поглаживанием и остановилась подле стыка металла и ткани. Замереть пришлось вынужденно: область его макушки внезапно получила порцию разгорячённого выдоха, заставляя оторваться от своего постыдного занятия и поднять взгляд вверх. Бутхилл смотрел на того из-под полуприкрытых век и в несвойственной самому себе манере очень старательно сдерживал в себе любую попытку сказать хоть что-то. Они смотрели друг на друга в безмолвии с несколько секунд, после чего подобный зрительный контакт стал невыносим для рыцаря. Ему не было стыдно за поалевшие яблочки щёк, но грудь от чего-то сжалась, не давая ему отдышаться. — Чувствуешь? — спасаясь, он выдавил из себя вопрос. — И почему ты открыл глаза? Я ведь просил…       Пришлось замолкнуть, стоило подопытному с шумом выдохнуть: — Чувствую.       Казалось, это признание далось ему тяжело, но ещё труднее было бы попросить не останавливаться и продолжить. Слова острой костью встали в горле, чего не скажешь о дыхании, которое никак не хотело приходить в норму. — Твои сенсоры подключились? — не веруя в собственный успех поинтересовался Аргенти на секунду боязливо отнимая руку от чужой груди. — Нет, я…       Ему не нужно было выдавливать силой из себя истину, ведь его поняли и без этого, вернув руку на исходную позицию — к ладони. Теперь улыбка на лице Аргенти не содержала в себе и толики грусти, лишь торжество и чистейшая доброта. Он приложил палец к своим губам в жесте призыва к молчанию. Нельзя было нарушать этой химии меж ними лишними словами.       Теперь его ухоженные пальцы легли на чужие, металлические, будто бы он пытался облачить их в своеобразные перчатки из тёплой кожи. Бутхилл не соврал — его тело всё ещё оставалось неподвижным, ведь если бы он мог, то точно бы захотел переплести их пальцы прямо сейчас. Но пока что рука его товарища как одомашненная змейка обвивала его в желании подарить новых ощущений. И они, чёрт возьми, появлялись! Что-то совершенно забытое и вновь найденное. Чужие руки на собственном теле сейчас совершенно не казались звенящей пошлостью и больше напоминали нахождение коробки со старыми вещицами. С одной было приятно обниматься ночами, прячась от кошмаров, другая же была тактильно приятная — вся истёртая от невозможности оторваться. Но кое-что крайне пыльное и самое дорогое оказалось на дне коробки — выцветшая фотография, на которой он был настолько счастлив, что блеск глаз на снимке сохранился по сей день. Бутхилл не был из того десятка сентиментальных персон, что готовы пустить слёзы напоказ, но, как их там… Чёртовы фантомные ощущения так точно напомнили ему о собственной живости, что пришлось удерживать в горле ком! К счастью, он довольно быстро растворился самостоятельно, не дав пасть лицом в грязь, но зато на смену пришло что-то абсолютно новое.       Длинные волосы Аргенти тоже решили подключиться к эксперименту. В совершенной невинности они стекали с плеч мужчины и будто бы невзначай касались ног и низа живота Бутхилла, напоминая ему о том, что когда-то он боялся щекотки. Это было настолько весело, насколько и абсурдно! Разве мог он вспомнить, как щекотно бывает от случайных прикосновений к чувствительным местам мягкими предметами? Ответ прост — мог. — Аргенти, — зубастая ухмылочка мужчины не выражала и толики надменности. — Твои милашные волосы щекочут меня там, где заканчивается граница приличия.       Это заявление веселит рыцаря, который уже настолько вошёл во вкус, что теперь и сам сомневался в том, что эксперимент невинен. Он находил красивым то, как искусно отлиты детали тела Бутхилла и возносил к идеалу золотого сечения его положительные эмоции от их физического контакта. Казалось, ещё немного, и ему придётся вновь отпрянуть, чтобы удержать самого себя от постыдных реакций организма. Но… — Не нравится? — с провокацией спрашивает тот, прекрасно зная, что всё ровно наоборот. — Нравится, — честно отвечает тот. — Не боишься, что я вспомню о том, что такое эрекция?       Синхронная усмешка нарушила тишину ночи и всю ту проникновенность, которую они старались сохранить. Оба понимали, что, возможно, твердеть у Бутхилла сейчас нечему, но голова его помнила об эндорфинах. Эксперимент плавно перетёк в игру с пламенем, что обычно согревает без ожогов. Аргенти вновь поднимает взгляд выше и совершенно серьёзно отвечает: — Если бы я этого боялся, разве начал бы всё это?       Ответ вопросом на вопрос ощущается сродни пули в лоб. Мгновенное поражение и тишина, в которой нашлось место только для сияющего красотой рыцаря, чьё выражение лица потеряло всякую невинность и теперь демонстрировало взрослую заинтересованность. — Кто тебя знает, — плохо веря в реальность происходящего отзывается Бутхилл, после прикусывая нижнюю губу, чтобы случайно не выдать желаемое «продолжай».       Раз в эксперименте за ним числился проигрыш, то и в игре он заведомо продул. Однако утешительный приз оказался чуть ли не главным. Возможно, стоило принять участие в подобной затее хотя бы поэтому? Чёртов милашка обвёл его вокруг пальца так искусно! Но Бутхилл готов ему это простить, лишь бы это не оказалось злой шуткой. В противном случае смело можно наступить на мину и дождаться полного разрыва на атомы.       Аргенти уже не мыслил так много и глубоко. Его слова ведали собой правду в первой ипостаси, а действия подкрепляли эту истину. С особенной игривостью он взял в руку прядь собственных волос и точно кисточкой очертил ей периметр пушки в чужой ладони. Эта игривость с волосами не слишком интересовала его, но вот то, что выше ключиц — да.       Их взгляды с каждой секундой становились всё более всепоглощающими, и Бутхилл был готов завыть от невозможности податься вперёд и наконец-то заполучить желаемое. В какой-то степени только принимать все эти дары было утомительно, он вообще-то тоже способен на очень и очень многое! Будто ощущая это, Аргенти издевательски подвинулся ближе и на расстоянии пары сантиметров от лица товарища прошептал: — Скажи, ты ведь хочешь этого? Мой кодекс чести не позволит мне совершить задуманное без твоего согласия. — Сожрать тебя? Хочу, — брови Аргенти изогнулись в удивлении, но его тут же успокоили. — Делай, что желаешь сам, я даю согласие. Не могу салютовать, товарищ рыцарь с кодексом чести, мои сенсоры всё ещё на стадии загрузки.       Согласие Бутхилла снимает последний предохранитель у субординации Аргенти, и он наконец-то прикасается к лицу мужчины напротив. Бегло гладит его скулы и прижимает большим пальцем очаровательные родинки под глазом, после самостоятельно подтягиваясь к чужим губам и накрывая их своими. Но теперь власть принадлежит не одному ему, вот и просчёт в идеальном плане! Тяжело дышать и вспоминать об ощущении эрекции приходится уже рыцарю, ведь как-то же нужно было тушить пламя, что зажёг в его груди Бутхилл. Впрочем, сегодня они оба выяснили, что даже металлические части его тела могут быть чувствительными, чего говорить о настоящих и тёплых устах?       Поцелуй, казалось, длился неприлично долго, хотя и рамок приличия меж ними не существовало более. Подумать только — они целуются в общественном месте! Ко всему прочему это был особенный момент, который не желалось прерывать, руководствуясь лишь одной совестью. Однако, когда загрузка протеза завершилась, ни о каких прерываниях и речи не шло, ведь теперь рыцарю просто не давали возможности отпрянуть, удерживая его за плечи как можно ближе к себе. Аргенти, в свою очередь, совершенно не возражал, лишь стараясь не посмеиваться в чужие губы. Кто из них изначально не хотел принимать участие в этой затее? Торжество правоты и чувств, как ни посмотри, свершилось прямо сейчас. И это… Это тоже по-своему красиво. Пожалуй, даже, очаровательно. — Ни стыда, ни совести! Снимите себе отель! — раздался чей-то голос издалека.       С пламенным дыханием и ощущением падения сердца вниз пришлось отстраниться друг от друга. Аргенти растерялся, но лишь на несколько секунд, быстро вспомнив о том, что технически они находятся в слишком реалистичном сне, а значит, никто не посмеет уличить их в публичных грехопадениях. Бутхилл и не думал теряться, демонстрируя средний палец и довольно громко отвечая случайному наблюдателю: — Пошёл ты! Мы и так его сняли!       И какой бы не оказалась неловкой эта ситуация, в чём-то Бутхилл был прав. Но… Не окажется ли всё это лишь сном, которому не суждено обрести продолжения в жизни? С уколом где-то под ложечкой Аргенти признал для себя личное поражение: ему бы и впрямь хотелось продолжения «банкета». — Что ж, — отстранился тот, не зная куда теперь деть свои руки. — Наверное, нам стоит продолжить в более приватной обстановке.       Бутхилл присвистнул, поднимаясь со своего места и теперь ощущая мир так, будто он вновь родился. Ему хватило нескольких мгновений, чтобы забрать со стола перчатки Аргенти и подхватить его самого под руку. — Я уж боялся, ты не предложишь. Пойдём, я знаю одно местечко здесь.       Аргенти согласился совершенно легко, но всё же не смог подавить в себе лёгкого смешка, что так и норовил перетечь в неудержимый хохот. Поймав на себе вопросительный взгляд, он тут же пояснил: — Ничего-ничего, просто я вспомнил, как ты утверждал, что это невозможно. — Это всё твои милашные руки и волосы, — закатил глаза Бутхилл. — Или мои фантомные ощущения. Я ещё не понял. — Значит, ты признаёшь, что я был прав? — склонив голову вбок, Аргенти невинно улыбнулся. — Значит, я признаю, что я тебя сожру, — имитируя ту же невинную улыбочку, ответил Бутхилл.