Делать значимым

Сингапур. Сингапур.

«Оскар, мы чемпионы второй год подряд.

Отличная гонка, спасибо за…»

Всё ужасно душило, начиная шлемом, заканчивая собственной командой. Выключив радио, он стал освобождаться от болида, построенного лучшими конструкторами. Движения резкие, кривые, перед глазами всё плыло, как от жары, так и от куда более жгучей обиды. Удушливая пелена из злости, разочарования, одиночества, несправедливости застилала глаза, переходила на всю голову, не позволяя ни сконцентрироваться на звуках, ни нормально вздохнуть. В горле саднило от мучительной жажды. Как же это было неправильно и горько. Противно. Он раз, два и три ударяет по рулю, абсолютно наплевав на припарковавшихся рядом соперников. Они его поймут, многие из них также разрушены сегодняшним, как и он. И сейчас не имеет значения ничего, ни то, что он всё ещё лидирует по очкам, победа Джорджа никак не шелохнула чаши весов, ни то, что он приехал в первой шестёрке. Ни-че-го. Ведь какая нахуй разница, сколько у тебя очков, побед и подиумов, если твоя команда давно всё решила за тебя. Какая разница, насколько быстрая и манёвренная у тебя машина, если ты никто для своей команды. Какая нахуй вообще разница, если всё это зря?! Оскар всё-таки вылезает из кокпита. Он сидит, оперевшись на машину, снимая части костюма очень медленно, он хотел бы быстрее, но сил с трудом хватает даже на это. Рядом кто-то грязно ругается и, кажется, бьет колесо своего болида. Оскар поворачивается. За ним припарковался Шарль. Он глубоко дышит, запрокинув голову назад. Оскар не может отвернуться, это было эгоистично , но горе Леклера немного приуменьшало его чувство одиночества. Как этот человек справляется со всем этим на протяжении стольких лет? — Как ты это делаешь? — вопрос вылетает сам собой, стоит Оскару встать рядом. Шарль поворачивается, до этого он смотрел в сторону подиума, больными и жаждущими глазами. Когда он смотрит на него, что-то меняется во взгляде. — Во-первых, — начинает он, делает шаг ближе и заключает Оскара в самые сильные на его памяти объятия. Пиастри, конечно, обнимает его в ответ. Он не может отказать себе в удовольствии обнять Шарля Леклера, потому, что это Шарль Леклер, и ему всё ещё хуево, и он нуждается в этом, как ни в чём другом. — Это всегда помогает, — Шарль отстраняется, но продолжает держать его за плечи. — Во-вторых… Тут его улыбка снова гаснет. К ним подходит один из маршалов и даёт им сразу шесть бутылок воды. Гонщики падают у болида Феррари на землю, готовые состязаться с машиной за титул большей развалюхи. Пять минут они сидят и пьют, гордо переживая своё опустошение. — Когда ты не ощущаешь себя частью команды, — начинает Шарль. — У тебя должен быть человек, который делает тебя частью большего — частью гонок. Человек, который даёт всему этому смысл. Делает гонку значимой, когда у тебя не получается в это верить. — Ты про Александру? — ляпает Оскар, запоздало понимая, что не его это дело, кто заставляет Шарля видеть смысл во всем этом. — Нет, — Шарль кривится. Да. Глупо было спрашивать. Оскар и сам знает, как это бывает. — Этот человек должен быть частью этого, — он машет рукой в сторону трассы. — Этот человек должен понимать тебя. Он должен знать, каково это, когда что-то идёт не так. Знать гонку. Знать о подлых поворотах. О том, какого это, когда команда…выбирает плохие решения. Знать, через что ты проходишь каждый день и быть частью этого. — Получается, это кто-то из пелотона? Шарль вздыхает, направляя взгляд в сторону подиума. Там счастливая троица обливает друг друга шампанским. — Это Макс? Оскар не знает, почему ему так важно знать. Но он так долго об этом думал. Весь пелотон знал. Шарль и Макс. Что? Что это? Дружба? Нечто большее? Ему нужно знать. Знать, чтобы понимать. А так вообще можно? Вместо ответа Шарль встаёт и подаёт Оскару руку, помогая встать тоже. Они держатся за руки ещё пару секунд, Шарль встряхивает ими и отпускает Оскара, разворачиваясь. И только в самый последний момент его губы чуть приподнимаются в тёплой полу-улыбке, и он легко кивает, торопясь в сторону подиума. Очевидно, к тому самому, кто делает его старания значимыми. Оскар возвращается к машине. Там же его ловит менеджер и ведёт в направлении моторхоумов, по пути говоря что-то о бездарных стратегах. Пиастри не вслушивается, но выражает полное согласие. Ландо делает его гонку значимой. Ландо делал это ещё до того, как они стали напарниками. Ландо делает её значимой даже тогда, когда задевает его и когда команда плюет на это. Ландо никогда не будет тем, на кого Оскар будет злиться из-за того, что команда выбрала не его. Оскар даже понимает их. Он тоже выбрал Ландо. Часть с интервью, восторженной командой где-то там на заднем фоне, проходит смазано. Описывая свои чувства журналистам, он снова вспоминает то разочарование, которое вряд ли вообще когда-то забудет. Отвечает, конечно, согласно плану, никак не пороча честь команды. После он не идёт, а именно бежит в сторону моторхоумов, надеясь застать там Ландо и всё ему рассказать. О чувствах, что были с ним все эти три года, и которые разрастались с каждым днём; о том, что он не злится на него, тоже надо обязательно рассказать. Оскар ведь его знает — сидит сейчас где-нибудь, смахнув маску счастливого обладателя третьего места, и утопает в чувстве вины. Это заставляет бежать ещё быстрее. Наконец он останавливается у заветного кемпера. Стучит. За дверью слышатся копошения, пара ругательств и даже звуки глухих ударов и, конечно, ещё пара ругательств. Это заставляет Оскара улыбаться — Ландо такой Ландо. Дверь открывается, являя не самую довольную физиономию Норриса. Правда, как только он видит Оскара, выражение лица меняется с хмурого, на озадаченно-виноватое. — Оскар? — удивляется он. — Я зайду? — спрашивает чисто формально, так как одновременно с этим делает широкий шаг в комнату, закрывая за собой дверь, на всякий случай, на ключ. Последнее не уходит от внимания Ландо, шокировано вскинувшего бровь. Ландо выглядит так хорошо прямо сейчас. Волосы растрёпанные, кожа красная, он пахнет шампанским, половина костюма висит на поясе, а рукава волочатся по полу. Он выглядит как растерянный котёнок, определённо не так, как должен выглядеть человек, занявший третье место. Пиастри продолжает наступать на Ландо, что со стороны, возможно, выглядит так, будто он хочет что-то сделать ему. И да, он хочет, но точно не то, что Норрис уже себе там надумал. — Оскар, — Ландо останавливает его, упираясь руками в грудь. Его голубые глаза такие несчастные. Такие виноватые. Этот человек точно был на подиуме сегодня? — Мне так жаль, Оскар, прости, пожалуйста, я…я…честно…— он опускает голову, пропуская то, как Оскар становится ближе ещё на пару миллиметров. — Я…мне жаль, что они так….они не правы. Я…я на твоей стороне. Ты, конечно, мне не поверишь. Не после столкновения. Но. Оскар, я действительно сожалею, что команда так поступает. Ты не заслуживаешь этого. Мы обязательно поговорим об этом с Заком. Мы будем требовать равного отношения. Мы что-нибудь придумаем. Знаешь, я читал об итальянской забастовке, мы можем начать революцию! Они обязательно к нам прислушаются. Пожалуйста. Оскар, пожалуйста. Верь, верь мне. Я…Оскар…я так… Оскар не выдерживает большего расстояния, он наклоняется и заключает Ландо в объятия, крепко обхватывая его спину руками. Пару секунд Норрис в явном шоке никак не реагирует, замерев на месте. Но потом неуверенные руки всё-таки ложатся на чужие плечи, цепляясь за ткань костюма. — Прости, Оскар. Прости, — слышит он и чувствует тёплое дыхание напарника в районе шеи. Оскар мотает головой, призывая наслаждаться комфортной тишиной и тёплыми объятиями. Ландо — вот его команда. Да, врезается. Да, обгоняет. Но он всегда был к нему ближе, обходя на повороте, дыша в затылок в личном зачёте, чем кто-либо другой по радио. Оскар слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы быть напротив Ландо, соприкасаясь лбами и носами. — Оскар, скажи, пожалуйста, хоть что-нибудь. Я не понимаю, — раздаётся на грани слёз. Ландо крепко держит напарника за шею, не намереваясь отпускать. Но вместо слов Оскар просто тянется к нему и целует, прижав к себе ещё сильнее. Ландо с чувством отвечает на поцелуй, а в ту секунду, когда губы Оскара накрывают его, тяжело, но наконец свободно, выдыхает. Его пальцы путаются во влажных волосах Пиастри, притягивая к себе, хотя казалось бы, куда ближе. Оскар вдавливает Ландо в комод, вцепившись пальцами в талию. Он сильно плывёт из-за того, какие мягкие у Ландо губы, как он искренне отзывается на все прикосновения, как жадно хватается за него. Руки Норриса опускаются с волос к талии, уверенно заползая под кофту. Оскар не против. Он сам не может оторваться от губ Ландо, от его талии, она притягивала как магнит, хотелось гладить и гладить. Как же потрясающе она ощущалась в его руках. — Я думал, ты будешь зол на меня, — тихо шепчет Ландо, отрываясь от Оскара. — Не на тебя, — мотает головой он, их лбы всё ещё приклеены друг к другу, а при разговоре они касаются губ друг друга. — Ты делаешь это значимым. Я не могу быть злым на тебя. — Делаю значимым? — улыбается Ландо. — Это самое красивое, что ты мне говорил. — Я украл эту фразу у кое-кого, не удивляйся, — отвечает Оскар и снова целует его. Оскар с наслаждением тянет губу Ландо, обхватывает щёки руками, чувствуя, как пальцы напарника снова нашли его волосы. Всё в животе в таком диком, но радостном хаосе, что улыбка рвётся наружу сама по себе. И улыбка Ландо тоже. Это была отвратительная гонка. Но Оскар, честно, уже не помнит о ней и о том, что было десять минут назад. Он хочет только целовать Ландо, ощущать тёплую кожу под пальцами. Пусть он и не взял подиум, но прямо сейчас он держит в руках нечто большее. А оно ещё и пахнет шампанским — точно победа.