Reflection

После встреч с ним печенья часто думают, что Отшельник не видит ничего. Это устаревший стереотип, который на деле не имеет ничего общего с реальностью. Печенья верят, что слепота — как тяжелая завеса, закрывающая зрение и не пропускающая сквозь себя и лучика света. Но верить в то, что слепота может проявляться в самых разных формах и для каждого печенья она будет по-своему уникальна, они отказываются. Впрочем, их знания о слепых такие же поверхностные, как и их убеждения. Как врачеватель, Пьюр Ванилла знал, что полная и необратимая слепота — это редкость. Бесчисленное количество пациентов приходили к нему с жалобами на потерю зрения, молясь на его чудодейственные силы, что могут спасти их. Иногда это было инфекцией, из-за которой мир терял четкость, но после пары заклинаний света и некоторых лекарств он отправлял их восвояси. Однако куда чаще потеря зрения была необратимой, и приходилось очень долго объяснять это. Нет, его магия не исцелит генетику. Нет, его магия не исцелит и не вернет вспять то, что было так глубоко поражено. Да, такова слепота на самом деле: когда мир теряет прежнюю четкость, обычная жизнь наполняется опасениями, и ты постоянно теряешься, когда разум пытается понять картину перед собой, что навсегда искажена неудачными обстоятельствами. Никакого внезапного занавеса перед глазами. Зрение уходит медленно, постепенно, зачастую, он знает об этом не понаслышке. Моменты эти теперь пропитаны горечью в памяти Отшельника. Какими упрямыми были печенья по отношению к правде, как же быстро они опускались до обвинений в его сторону, что ему просто нравится наблюдать за их страданиями. Только через несколько десятков минут их обезумевший от горя разум осознавал, что и кому они только что говорили. Если бы Пьюр Ванилла мог исцелять зрение, он бы это делал. По крайней мере, так он думал в первые дни своей болезни, когда мир казался опасным, как никогда прежде, когда голова кружилась от любого резкого поворота и когда темнота на периферии взгляда казалась смертным приговором. Перспектива перестать видеть была равносильна потере части самого себя, которой он так дорожил, даже если с самого детства он знал о своей судьбе. Но те времена остались далеко позади, и в какой-то момент он пришел к тому, что любое волшебное лекарство, какое бы этот мир ни придумал, панацеей не станет. Он знает, как вести себя, он потратил тысячелетия, оттачивая привычки в быту, и со временем чёткость картины перед глазами перестала иметь значение. Возвращение к так называемой норме означало бы полное переиначивание всего того, что он строил для себя. Каждой детальки, каждого продуманного шага. Даже когда его посох открывает глаз, каким бы дефектным он ни был, у него тут же начинает раскалываться голова, а каждая частичка тела кричит и борется с вновь обретенной ясностью. После встреч с ним печенья часто испытывают жалость. Если он подойдет достаточно близко и встанет под правильным углом, то сможет увидеть, как они кривят лица, опускают брови. Они говорят вполголоса, ходя вокруг да около, опуская тему так, словно это кровоточащая открытая рана. Но раны никакой нет, лишь его существование. Вопреки любому здравому смыслу, у него всегда кипит кровь от злости в такие моменты. Он внезапно возвращается в свою юность, среди простого хлеба, с абсолютным осознанием того, что те, кто будет добр с ним, будут жалеть его, а те, кому жалость чужда, будут с ним злы. И он даже не знает, что хуже. Полная и необратимая слепота — это редкость, Затворник знает об этом по себе, когда он просыпается от беспощадного утреннего света, обжигающего и без этого поврежденные радужки глаз. Иногда он надеется, что солнце его наконец-то прикончит, чтобы ему больше никогда не пришлось подниматься ни свет ни заря. Он пробовал маски для сна, но они причиняют одни неудобства, царапая веки и заставляя глаза слезиться. И поэтому, приходиться ему терпеть жестокость солнца. Его борьбу в прищур с небесным светилом прерывает тихий скрип, который он, как понимает, исходит от двери в его спальню. Точнее, поправляет мысленно себя он, в их спальню, как только цветное пятно перед ним отчетливо наполняется сине-белыми оттенками. — О, ты проснулся! Прости, что оставил тебя вот так, просто подумал, что неплохо было бы мне приготовить завтрак. Отшельник вслушивается в звук, наблюдая с приглушенным интересом, как цветное пятно подходит ближе, останавливаясь у края их кровати. Мудрец, кажется, о чем-то думает на мгновение, не двигаясь с места, прежде чем кровать проминается и образ его становится более ясным. — Вот, я знаю, что ты не доверяешь мне приближаться к плите, поэтому я решил, что желейного салата хватит. И несварения у тебя из-за этого точно не должно быть. И с этими словами Мудрец берет его за руку, вытягивая вперед так, чтобы пальцами он смог коснуться края деревянного подноса. В ответ на это не следует никакой словесной признательности, никакого лишнего внимания, достаточно простого жеста, чтобы показать Отшельнику где именно стоит еда, чтобы он мог взять все, что захочет, не прося у Мудреца помощи. Снисхождения в этом нет, никогда не бывает. Мудрец болтает о своих планах на день, и аскет слышит, как слова его приглушаются едой, пока он говорит с набитым ртом. Хотя, если подумать сейчас, то никакого снисхождения никогда и не было. С самой их первой встречи Мудрец ни разу не уклонился от темы, ни разу не посмотрел на него с той возмутительной жалостью. Он не говорил вполголоса, не замедлял движений, он никогда не ходил на цыпочках вокруг него. И Отшельник сразу подумал о худшем. За безжалостностью стоит корысть. Он хорошо знал подобных личностей. Ублюдки, что искали любую слабость, лазейку, считая, что он глуп и неспособен избежать опасности. Их руки сновали везде, пытаясь залезть к нему в карманы, выудить все до копейки. Им никогда не приходило в голову, что карманников не замечают в упор. Но Мудрец таким тоже не был. Его руки никогда не блуждали без причин, никогда не лезли, куда не следовало. Отшельник помнит, как вздрогнул однажды от случайного касания, и с тех пор у Мудреца появилась привычка махать рукой в пределах его замыленного взгляда либо тихо роптать: "Трогаю", прежде чем его пальцы коснутся аскета. Это все было в мелочах. Тонкая забота, что никогда не сопровождалась насмешками или неуместным сочувствием. Мудрец всегда просил у него помощи, Мудрец всегда считал его способным на всё и вмешивался Мудрец только в тех случаях, когда задача оказывалась слишком сложной. Мудрец никогда не уходил, когда он тянулся за ним, вместо этого он давал время руке Отшельника пару раз схватиться воздух, прежде чем он наконец-то находил его. Мудрец приходил к нему и с упоением рассказывал о текстурных полах и о том, как сделал перестановку у себя в дома. Мудрец носил вещи, вышитые узорами и позволял его пальцам ощупывать их. Мудрец нежно брал его за руку и тянул за собой, впервые за вечность заставляя Отшельника ослабить бдительность и довериться другому, чтобы он показал ему дорогу. Мудрец брал его за руку, показывая, где стоит поднос с едой, чтобы он не уронил его. А когда печенья смотрели на него с жалостью, Мудрец осыпал их градом словесных колкостей, из-за чего жалость их казалась неуместной. После он обычно смеялся вместе с Отшельником, обсуждая в деталях бедных, пришедших в замешательство дураков, и то, в какие гримасы кривились их лица, что не увидел аскет. Мудрец обращался с ним так же, как обращался и с любым другим печеньем, и, возможно, ничего удивительного в этом быть не должно. Возможно, именно так и должен себя вести с ним любой другой пряник. И все же, эта чуткая забота заставляет переполняться его сердце эмоциями, о которых, как он думал, давно позабыл. Любовь. Потому что он знает: Мудрец его тоже любит. Потому что, возможно, во всех этих жестах нет разницы, как и в том, чтобы помыть за близким посуду, когда он устал. Возможно, как и в том, чтобы помять плечи своему супругу после тяжелого дня. Возможно, все это является побочным продуктом обычной любви. Мудрец продолжает болтать обо всем и ни о чем, даже когда голова Отшельника падает ему на плечо. Но он делает паузу всего раз, чтобы вытереть губы, и нежно целует своего мужа в макушку. И Отшельник знает, что он любим.