707 км

Если верить статистике, которую Гриша как-то вычитал в интернете, пока готовился к уроку по ОБЖ, то в Санкт-Петербурге дождь идет сто двадцать дней в году — хотя по ощущениям намного больше. То есть каждый третий день, и большая часть осадков выпадает, конечно же, осенью и весной, но если вы не были в Ленобласти летом, то никогда не проживали дождливые июньские дни с температурой 10-15 градусов, резко переходящие в +25. Гриша не считал себя каким-то там снобом и к переменчивой погоде родного города относился снисходительно и понимающе, мол, у всего есть свои недостатки, так чего уж теперь жаловаться на климат, который, к слову, намного более переносимый, чем, например, на том же юге, где летом температура могла достигать… сколько, 35-40 градусов?.. Лучше уж кутаться в черно-белую ветровку, которую его отец носил еще в свое студенчество, и радоваться небольшому летнему дождю, чем падать в обморок от жары — а у Гриши такое было, и не раз. Но почему-то Кирилл был с ним не согласен. Вообще, Кирилл, или как он сам просил себя называть Кирюха или Кир, был, вроде как, неплохим парнем. Просто он никак не мог перестать говорить «А ВОТ У НАС НА ЮГЕ…», что, в целом, простительно, ведь он только пару часов назад вышел на Московском вокзале, впервые ступив на поребрик культурной столицы, и теперь едет в автобусе, зачарованно рассматривая вид из окна. Они уже успели отъехать достаточно далеко от города, и привычная Грише цивилизация сменилась зеркальными озёрами, высокими соснами, чьи ветки изредка хлестали крышу автобуса, и разноцветными деревенскими домами, которые так напоминали семейную дачу Томских в Репино. Полупустая трасса оживлялась лишь мрачными фурами, портящими экологию, и редкими «сельскими гонщиками на своих драндулетах» (у отца Гриши к ним личные счеты, очевидно). Небо было по-родному серым, тучи висели низко, не давая пробиться и одному солнечному лучу, ветер с Финского старательно пытался прибить тонкие стволы берез к земле, и по стеклам бежали обильные капли дождя. Гриша приподнялся со своего кресла, чтобы открыть окно и впустить в духоту автобуса уличную свежесть. — А вот у нас на Юге, — снова завелся Кир, когда на его холодный Биг Мак упали первые капли дождя, расстраивая его еще больше, хотя, казалось, куда уже. — Уже в мае плюс тридцать! И, — он махнул рукой с бургером в окно, — вместо всех этих ваших деревьев и лесов почти одни поля! Правда, они часто засыхают, так как жара, и дождей почти не бывает… — дальше Гриша не очень разобрал, так как Кирилл уже начал жевать, поэтому ему оставалось лишь с важным видом кивать, мол, да-да, понимаю. — А у ващ-щ тщут тщакой дубак! — Я был в детстве в Ялте. Кажется, моя тётя снимала там дом у побережья, поэтому мы пробыли на юге почти всё лето. У вас там очень приятно. И климат комфортный. — Ты чё, реально сравнил Ялту с Ростовом?.. — Кир смеется, давясь своим спрайтом со вкусом огурца, будто Гриша правда сказал что-то смешное, и хрюкает себе под нос, разбрызгивая капли лимонада на все еще не доеденный Биг Мак. — Ростов это… — он продолжил мечтательно рассказывать о своей родине, будто не занимался этим всю их поездку. Гриша уже считал себя экспертом в казачестве и в выборе арбузов, а это, на секундочку, они еще даже не доехали до лагеря. Томский с грустью посмотрел на свои запутавшиеся наушники и убрал их карман рюкзака. С таким общительным соседом они ему всё равно не понадобятся. Конечно, он мог бы притвориться, что хочет спать, и тогда до лагеря доехал бы со своей музыкой и в спокойствии, притворяясь спящим, но почему-то ему не хочется так делать. Кир наконец расправляется с бургером, допивает спрайт, кидает всё в сымпровизированную мусорку из пакета, которую повесил на переднее кресло сразу же, как сел в автобус (мама Гриши точно оценила бы его хозяйственность и отметила бы, что её собственный сын таким похвастаться не может), и натянул капюшон толстовки повыше, бормоча себе под нос «разве это лето?! Холодрыга!». — А почему лагерь в Ленобласти? Почему не на Чёрном море? И к дому поближе, — Томский задумчиво рассматривает содержимое своего рюкзака, выбирая, чем бы перекусить — сэндвич с тунцом, Lays с крабом и упаковка Барни с белым шоколадом. — Хочешь что-нибудь? Кир с готовностью распечатывает коробку шоколадных медведей и протягивает Грише в ответ остывшую картошку фри с закрытой упаковкой кисло-сладкого соуса. Гриша предпочитает сырный, но решает, что это не обязательная информация для вмиг повеселевшего Кирилла. — Да я дома не живу уже больше года, только на каникулах возвращаюсь. Скучаю по дому, вот и болтаю об этом бесконечно, ха-ха! Я теперь почти москвич, скоро акать начну, как коренной! — Кир откусил Барни голову и весело продолжил. — Уник предложил подработку на лето, Саня сразу же сорвался, в первую смену, рассказал, как тут клёво платят, да и прир-о-о-ода, — он слегка растягивал гласные, жевал и не отрывался от быстро сменяющегося вида из окна. — В общем, я решил, что вместе веселее, в футбик будем гонять, шашлыки жарить, рачков ловить, на гитаре бренчать. Будто сам в лагерь снова попал! И неважно, что вожатым. От звонка до звонка, но главное, что по кайфу! — Не уверен, что у нас есть раки. — А вот это уже реально плохо, — Кирилл сказал это таким серьезным голосом, что Гриша не удержался и фыркнул, на что Кир ему весело подмигнул. Один из детей, сидевших в начале автобуса, поднимает руки над креслом и водит ими в воздухе, пытаясь словить такт музыки, игравшей на колонке у старших ребят (что-то из репертуара Грибов, прости-господи). Гриша засмотрелся, как детские пальцы неловко танцуют в блеклом сером свете на фоне темных елей, и достал камеру, чтобы запечатлеть это. — Ты фотограф? — Кир с любопытством склонился к Sony, рассматривая корпус новенькой видеокамеры, которую родители подарили Томскому на его поступление в универ. — Скорее, видеограф, — Гриша поймал подходящий ракурс и остался доволен. — Учусь в КИТе, на кинорежиссера. На летней сессии с одногруппниками, например, писали сценарий для короткометражки, по которой потом снимали выпускную работу. Скажу так, снимать я люблю больше, чем писать. — Бли-и-ин, круто! — тянет Кирилл, а потом как-то затихает, внимательнее вглядываясь в лицо все еще увлеченного своей камерой Гриши. — Ты блоггер еще, наверное, да?.. — Ну… у меня пара тысяч подписчиков. Пара десятков тысяч, может. Людям нравятся мои видео, а мне нравится, что им нравится. Да и подзаработать можно, правда коммерческие съёмки редко позволяют мне сделать то, что хочу именно я, но и я пока еще не известный режиссер, чтобы водить носом. Вот недавно я снимал— — Ты из этих, да? — Кирилл его перебивает. Гриша наконец отвлекся от камеры. Кир смотрел как-то слишком подозрительно, учитывая бытовой характер их диалога, и показывал куда-то на висок Томского. Гриша непонимающе провел ладонями по волосам — может, у него в них что-то застряло? — У тебя всё ухо в пирсинге! Ты, — Кирилл вдохнул побольше воздуха, — нефор, да?! Бли-и-ин, круто-о-о-о! Я не думал, что мой первый же знакомый из Питера будет нефором, ха-ха! Да еще и блоггером и режиссером! Что еще?.. Любишь книжки, кофе и… — он завис, вспоминая еще какие-нибудь банальные стереотипы, — м-м, корюшку? — Ненавижу корюшку, — поморщился Гриша. Кир не успел ответить, потому что автобус свернул на проселочную дорогу, проехав мимо какого-то ржавого указателя, и резко качнулся, попав в яму. Салон, скрывшись под ветками, погрузился во мрак, а дети стихли. Почему-то выключилась колонка. Гриша прислонился к окну, всматриваясь в неожиданно густо растущие для начала пролеска сосны. Кирилл сипел где-то под ухом. — Такое ощущение, что где-то там нас поджидает Хозяин. — Кто?.. — Томский непонимающе посмотрел на Кирилла. — Лисун, — тот огляделся по сторонам и сбавил голос до шёпота. Гриша почувствовал, как в салоне будто стало холоднее, и кожа на руках покрылась мурашками. — Леший по-вашему. У нас считается, что называть его так в лесу — плохая примета. Томский внимательнее вслушался в звуки леса. Что-то не так, или ему кажется?.. — Знаешь, что странно? — Шо? — Я ничего не слышу, — Гриша повернул голову, почти столкнувшись лбом с Кирюхой, который тоже пытался высмотреть что-то в папоротниках, темно-зеленом мху и старинных деревьях. В ушах раздавался лишь стук собственного сердца и сопение Кира. — В лесу тишина. Ни птиц, ни насекомых, ни— С задних сидений раздался оглушительный рёв — подростки выкрутили громкость на колонке на максимум, заставив подпрыгнуть всех пассажиров, и Гриша больно ударился локтем о подлокотник кресла, а Кир… — Вы чё творите то, а?! — а Кир уже стоял в проходе, возвышаясь над детьми. Он был зол, был зол по-настоящему, и его голос срывался, а кулаки сжимались так, что костяшки побелели. — Тусняк будете устраивать по приезду в лагерь, поняли, не?! А если есть недовольные… может, нам надо прошмонать ваши рюкзачки и чемоданы? Чё скажите на это, а?! Подростки быстро сбавили громкость до минимума и теперь перешёптывались, кидая испуганные взгляды на Кира. Точнее, Кирилла Андреевича. Тот выдохнул, разжал кулаки, хмыкнул и шлепнулся обратно на свое сидение. — Жестко ты их. Ты теперь их не любимый вожатый. — Переживу как-нибудь. И им повезло, я всё равно вожатый младшего отряда. Кстати, ты же Томский, да? Мы с тобой вместе за самыми мелкими присматривать будем. — Откуда ты знаешь? — Гриша провел подушечками пальцев по гладкому ремешку камеры. — Саня написал. Успел прочитать, пока еще сеть ловила. В салоне пахло соснами, дождем и типичной для Ленобласти влажным воздухом. И даже запах чипсов, шоколадных батончиков, сладких газировок и электронных сигарет подростков не справлялся с тем, чтобы перебить эту приятную свежесть. Гриша завис, рассматривая незатейливые красно-серые геометрические фигуры на спинке кресла, но иногда взгляд все равно падал на темное стекло окна, хотя ничего кроме собственного отражения в нем не было видно. — Тут кого-то из мелких тошнит! — раздались крики откуда-то сзади. — Бля-я, — Томский скатился ниже на своем сиденье. — Мы же пока еще не вступили в должность вожатых, да? Может, оставим это сотрудникам автобуса?.. Но Кира рядом уже не было. Кир уже стоял в конце автобуса, склонившись над ребенком с бумажным пакетиком и бутылкой воды, и что-то негромко ему говорил. Гриша несколько раз моргнул и хмыкнул. Да, с Кириллом Андреевичем их отряд точно не пропадет. Автобус, кряхтя и подпрыгивая на ухабах, выполз из лесного тоннеля, и когда деревья расступились, перед ними появился старенький разноцветный забор со свеже окрашенной вывеской «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!». — Зато теперь я любимый вожатый малышей! А это намного круче! — Кир уже был рядом — Гриша не понимал, как он так быстро телепортируется — и собирал сумки с верхних полок, помогая ребятам помладше, кто не дотягивался, и девочкам из старшего отряда, которые довольно щебетали, окружив его полукругом. — И, очевидно, не только малышей. — Чё-ё? Ты о чём? — Кирюха забавно нахмурился. Гриша, дождавшись полной остановки автобуса, неспешно поднялся со своего кресла и, потянув уставшие после длительного сидения мышцы, окинул Кирилла хитрым взглядом. — Ни о чём, Кир. Помогать девушкам таскать сумки — это правильно, это вежливо, это по-джентельменски, — он тоже снял пару розовых рюкзаков, не переставая при этом улыбаться. Кирюха будто правда не понимал, какое впечатление производит на все еще не отходивших от него девочек из старшего отряда. Кирюха, ростом метр восемьдесят с чем-то, со своей лучезарной улыбкой, еле заметными веснушками и поджарой фигурой правда не понимал, почему девчонки хихикают и шепчут друг другу «вот бы замутить с вожатым», и Гриша не будет ему ничего объяснять. Одна из девочек сказала своей подружке что-то про «а брюнет-то тоже симпатичненький!», и улыбка Томского стала еще шире. Проходивший мимо них особо активный подросток задел своей сумкой сиденье, и в автобусе раздался характерный звон бутылок. Пацан недовольно зыркнул на Гришу и Кирилла, будто это они были виноваты в том, что он так тупо спалился, а Кир озадаченно посмотрел на Томского, мол, а нам чё делать? конфисковать или?.. — Давай помогу, — Гриша подмигнул пацану и выхватил у него рюкзак. Томский проверил, не болтается ли камера, поудобнее подцепил лямки сумок на плечи и, аккуратно обойдя толкающихся детей, первым вышел из забитого автобуса. В нос ударил почти удушающий запах хвои, мокрой листвы и костра, а чёрные вансы сразу же утонули во влажной после дождя траве. «Зазеркалье» встречал гостей распахнутыми воротами, одна створка которых немного провисала и скрипела под дуновением ветра с залива. Буквы на вывеске, некогда клюквенно-красные, сейчас слегка поржавели, а под ними висела табличка: «Детский оздоровительный лагерь. Основан в 1965 г.». Центральная аллея, окруженная высокими соснами и фонарями, не менявшимися еще с советских времен, уходила вглубь и терялась за поворотом. Виднелось несколько кирпичных корпусов, которые когда-то были выкрашены в жизнерадостно-оранжевый, но сейчас годы и бесконечная сырость превратили этот оранжевый в красно-выцветший. На одной из белых скамеек, под тенью большого куста сирени, свернувшись клубком, спала чёрная кошка. Со стены одного из корпусов на лагерь смотрел барельеф Владимира Ильича. Где-то там, вдали, за соснами, окружающими лагерь, блестела гладь залива, а за остекленным корпусом администрации виднелись разноцветные флажки, окружающие деревянную сцену. Из динамиков доносилась какая-то навязчивая советская песня в современной оранжировке, и Гриша невольно скривился. Вы серьезно?.. — Ренский! — мимо него прошел парень в черном костюме Adidas, чуть не снеся Томского с нагроможденными на него сумками. Гриша хотел было уже огрызнуться — ох, он очень любил выяснять отношения с невоспитанными людьми — как внезапно застыл. За забором лагеря, почти скрытая туманом, стояла статуя пионера с горном, выкрашенная в болезненно-белый цвет. Без головы. Томский моргнул. Что ж, если поймать правильный ракурс, то можно будет сказать всем в Питере, что он снимал документалку про заброшенные лагеря Ленобласти. — САНЯ-Я-Я! — Кир бросился на задевшего Гришу парня так, будто они были разлученными в младенчестве братьями, а не друзьями, познакомившимися в московском унике и видевшимися в последний раз где-то пару недель назад. — Шинаев, ну как ты тут?! Живой-здоровый? Без косяков, братан? Шинаев неловко хлопает Ренского по плечу и выхватывает у того пару сумок. — Чё дети с собой понабрали добра-то столько?.. На месяц всего приехали, а шмоток, бл… блин, притащили— — Сань, у них еще в багажнике! — Кир явно был рад, что кто-то еще разделяет его непонимание — зачем столичным детям с собой столько вещей? Гриша равнодушно посмотрел на негодующих парней, откинул выбившиеся из небрежного пучка пряди в сторону и первым вытащил из уже открытого люка свой черный чемодан, щедро покрытый наклейками из Хельсинки, Стокгольма, Таллина, Берлина… Рядом с ним кружился недовольный пацан, чью сумку он забрал в автобусе. — Отдам потом, — негромко успокоил того Томский, так, чтобы Шинаев не услышал. Мало ли. Автобус, кряхтя, развернулся на пяточке перед воротами и укатил обратно в туман. Гриша с грустью посмотрел ему вслед — ну, вот и всё. Назад, кажется, пути уже нет. Из корпуса администрации вышла женщина в расстёгнутой ветровке поверх футболки с логотипом «Зазеркалья», с планшетом в руках и серьёзным выражением лица. — Новые вожатые? — она говорила как человек, который привык отдавать распоряжения и не привыкший, чтобы они не выполнялись. — Зайдите пока внутрь. Кир и Гриша, подхватив сумки, пошли в здание, пока старшая вожатая раздавала приказы детям. Кирилл сиял так, будто лично построил этот лагерь, что-то продолжал болтать и, открыв дверь в администрацию, пропустил Гришу вперед, и Томский (с важным видом) зашел со своим чемоданом первым. Внутри пахло деревом, старой бумагой и простеньким парфюмом вожатой. А еще хвоей — окно было открыто, пуская лес внутрь цивилизации, которая, очевидно, подверглась капитальному ремонту — Гриша видел стеклопакеты на окнах, стеллажи из IKEA и даже свежие обои с желтыми ромбиками. Интересно, а на реставрацию детских корпусов им хватило средств или?.. Кир с интересом разглядывал стенд с фотографиями прошлых смен: улыбающиеся дети, вожатые с гитарами, спортивные мероприятия, пионеры с галстуками. Из окна доносились возгласы детей и хриплые приказы Шинаева. Пацан, у тебя голос, как у туберкулёзника, может, тебе лучше в санаторий оздоровительный съездить, а не с детьми работать?.. — Итак! Меня зовут Надежда Викторовна, я старшая вожатая, — сходу начала женщина, только появившись в дверях. — А вы… — она покопалась в бумагах на столе. — Ренский Кирилл Андреевич, это… — Это я! — Кир с готовностью сделал шаг вперед, как на уроке физкультуры. — Опыт работы с детьми?.. Ага, вижу. Тренировал детскую команду пловцов в Ростове? — одобрительно покивала Надежда Викторовна. — Они были местными чемпионами! — Кирюха гордо поднял подбородок. — А еще у меня младший брат, Сеня. — Замечательно, Кирилл Андреевич. Также мне про вас рассказывал Саня, так что пока что у меня отличное первое впечатление, — к Шинаеву она даже не по полному имени обращается, а к Киру — по имени и отчеству. Пацан за месяц стал настолько своим? — Так, а вы… — она перебрала листочки, пробежалась глазами по бумагам, недовольно нахмурилась, подняла глаза на Гришу и сморщилась еще сильнее — ей не понравился пирсинг? длинные волосы? рваные на коленях джинсы? — Томский Григорий Петрович?.. Ну конечно. Гриша сжал ручку чемодана покрепче. — Что «Томский»? — Пока что ничего. Опыта работы с детьми никакого, верно? Что ж, Григорий, — она еще раз окинула его оценочным взглядом. — К нашему общему сожалению, я уже о вас наслышана. Ваши родители связывались с директором по поводу вас и попросили проследить, чтобы Вы ничего не вытворяли. — Гриша поморщился. Ему, блять, не тринадцать лет. — Давайте постараемся сделать так, чтобы проблем не возникало, договорились? И чтобы мне было спокойнее, вы будете жить в одной комнате с Шинаевым, а вы, Кирилл Андреевич, пока что один, в соседней, но на днях ждите пополнение, — Надежда Викторовна протянула им две связки ключей. — Четвертый корпус, для вожатых. Второй этаж, комнаты пять и семь. Даю вам час на освоение, а потом жду у сцены, вместе с вашим отрядом. Когда они вышли из администрации, ворота в лагерь уже были закрыты, а дети разошлись по своим корпусам. Гриша буквально чувствовал, как Кирилл изнывает от любопытства за его спиной. — Ну, спрашивай. Иначе взорвешься. Кир только этого и ждал. — О чем говорила Надежда Викторовна? И почему она была тебе так, э-э, не рада? Томский кинул на него равнодушный взгляд и достал пачку сигарет из карман джинсов. — Грих, это детский лагерь. Не думаю, что стоит курить на главной аллее перед корпусом администрации. Гриша раздраженно убрал пачку обратно и уверенно покатил свой чемодан вперед, не дожидаясь Кирилла. — Ты знаешь, куда нам идти? А то так уверенно ринулся, ха-ха. Томский, конечно же, не знал, где находится их корпус. Томский просто хотел как можно быстрее дотащиться до своей комнаты, которую он, кстати, делит с тем самым хамоватым Шинаевым — и это его максимально не радовало, — переодеться и наконец-то, блять, покурить. — Мой отец знакомый директора лагеря. И я не то чтобы хотел проводить лето здесь, но родители решили, что мне будет, м-м, полезно уехать из города. — Тебя сослали что-ли? — Кир с интересом вертел головой по сторонам, рассматривая корпуса, которые, справедливости ради, тоже подверглись небольшому ремонту, информационную доску с картой лагеря, советский фонтанчик с облезлой статуей слоника, сосны, которые окружали аллею с пробивающимися сквозь трещины асфальта травинками. — За что? Не вылезал из дома и читал свои книжки, хах? Гриша резко остановился, из-за чего Ренский врезался в него. — Обещаешь, что никому не скажешь? — Томский оглянулся по сторонам, серьезно посмотрел на удивленного Кирилла и доверительным шепотом продолжил. — Я скрываюсь от полиции. Лицо Ренского вытянулось. — За что?.. — 120 статья. — ШО?! Трансплантация органов?! Так все шутки про Расчленинград это не шутки?.. Кирилл и Гриша молча смотрят друг на друга. Зажглись фонарики, развешанные между соснами, и в этом теплом желтом свете серьезное лицо Ренского с его светлыми ресницами, веснушками и медово-карими глазами казалось почти умилительно трогательным, если бы… если бы он не знал номер статьи уголовного кодекса про изъятие человеческих органов. Кирилл и Гриша молча смотрят друг на друга, и, кажется, Ренский ему реально поверил. — Я пошутил, Кирилл. — А, — Кир выдохнул. Но продолжал смотреть на Томского как-то… недоверчиво. — Бля-я, а я уже был готов тебе поверить, ха-ха. — Откуда такое познание статей уголовного кодекса? — Ростов-папа, — весело бросил Кирилл, будто бы это всё объясняло, и резво ускорил шаг, обгоняя Гришу. Томский хмыкнул. Детский тренер, мистер-самая-жизнерадостная-и-наивная-улыбка-на-всем-юге и такое познание в редких статьях УК РФ. Ростов-папа, ага, конечно. Кирилл больше не болтал — ого! — и до своего корпуса они дошли в тишине. Гриша смотрел на широкую спину Ренского в серой толстовке «Thrasher» (Гриша сомневался в её подлинности), подпрыгивающие сумки в такт уверенному, пружинистому шагу, и думал о том, что что-то тут не складывается, но, наверное, Томского это не касается, поэтому какая разница? — но его взгляд всё равно постоянно возвращался к спине Кирилла. Старенькая кирпичная стена вожатского корпуса была окрашена в лимонно-желтый, в окнах горел теплый свет, и шторы раздувались от дуновений легкого ветерка. К зданию было пристроено деревянное крыльцо, которое, если честно, очень сильно выделялось и не подходило к архитектуре типичной советской двухэтажки, а еще на нем был старательно вырезанный орнамент, отдающий атмосферой старых деревенских домов. Ступеньки протяжно заскрипели, когда парни наступили на крылечко. Внутри всё тоже было выкрашено желтой краской — они пытались таким образом нивелировать редкое солнце Ленобласти? — и висели детские рисунки. Кто-то прицепил разноцветную бумажную гирлянду. Гриша хотел было предложить Киру поменяться комнатами, ведь Ренский точно будет рад жить со своим хабалистым другом, но Кирилл как-то слишком радостно хлопнул дверью прямо перед его носом, и Томскому осталось лишь вздохнуть. И повернуться к своей комнате номер пять. Справедливости ради, Гриша даже постучал, перед тем, как зайти — а быть вежливым для Шинаева было последним в списке его желаний на этот и без того не самый счастливый день в его жизни. Он явно помешал вожатскому чаепитию, и сейчас на него удивленно-недовольно смотрит хозяин комнаты и какой-то брюнет в безразмерной черной худи с кружкой в руках. Пахнет мёдом и снюсом. Гриша морщится. Его пару раз рвало после снюса, и теперь этот запах наводит на не самые лучшие воспоминания. — Ты чё тут забыл? — Шинаев даже не поздоровался. — Детский корпус не в этом здании, малой. Гриша сжал ручку чемодана. Отлично. Пять секунд в этой комнате, а его уже назвали «малым». А еще до этого толкнули. Значит, можно начинать… — Сань, это, наверное, новый вожатый. Томский, вроде, — второй парень поднял нос от кружки чая и внимательно окинул Гришу взглядом, с интересом разглядывая его внушительный чемодан и пирсинг. — А… Чё, реально?! Бля-я, выглядишь как школяр. Я так-то Кира ждал в соседи, — Шинаев бросил раздосадованный взгляд на Гришу — блять, Гриша и сам не очень рад здесь находиться, если что. — Ну, располагайся, чё теперь. Твоя кровать справа, и свои манатки сильно не раскидывай, — Саша поудобнее закидывает ногу на колени, лежа вразвалочку на скомканном синем одеяле. Гриша открывает рот, чтобы наконец-то ответить Шинаеву хоть что-то, как брюнет спрыгнул с кровати, поставил кружку на стол и подошел к Томскому с протянутой рукой. — Олег. Местный врач. Если мелкие разобьют колени, заболеют или еще что — я в медпункте, — у него очень холодная ладонь, какой-то бесконечно анализирующий взгляд, он ниже Гриши почти на голову, а еще у него глаза разного цвета, и Томский ни разу такого раньше не встречал — может, линзы? — Гриша. Приятно познакомиться. — Взаимно. Ладно, парни, я пойду пока делать инвентаризацию бинтов и таблеток от поноса, а вы, — Олег хмыкнул, — постарайтесь не убить друг друга, а то мне уже некуда складировать трупы. Шинаев, поздравляю с появлением соседа. Может, теперь ты перестанешь так глупо тратить лагерное электричество и спать ночью с включенным светом— — Игуров, завали ебало и вали уже к своим таблеткам от поноса! Томский отметил, что Игуров ему, пожалуй, нравится. По крайней мере, у него есть хоть какое-то чувство такта, необычная внешность и, самое главное, он, судя по всему, умеет выбешивать Шинаева. Игуров, явно довольный собой, закрыл за собой дверь, и Гриша с Саней остались одни в комнате. — Классный прикид, кста, — Саша смеется, конечно же, он смеется над Гришей и его одеждой, Гриша видит это по бесенятам, которые искрят в глубине его серых глаз, и это адски бесит. — Шинаев… — Томский наконец отпускает ручку чемодана — оказывается, он сжимал её до побелевших костяшек всё это время — и теперь смотрит на Сашу исподлобья. Гриша редко смотрит на людей так, только когда действительно хотелось заткнуть собеседника взглядом, но Саня почему-то не затыкается. — Ладно-ладно, мы как-то не с того начали, а нам ведь еще жить вместе, — раздался скрип кровати, и Шинаев встал с кровати и протянул руку, обклеенную пластырями. — Я Саня. Если будут какие-то вопросы, то не стесняйся, спрашивай, я тут уже месяц, расскажу, чё как. Ох, так мы, оказывается, умеем в вежливость? Гриша равнодушно посмотрел на протянутую ладонь и демонстративно прошел мимо. — Э-э, ты чё, бля? — в хриплом голосе Шинаева звучит раздражительность и нотки обиды, и это — лучшее, что Томский слышал за весь сегодняшний день. — Это ты начал не с того. Ты толкнул меня и даже не извинился. Саня завис, будто пытался понять, о чём говорит Гриша. Его светлые, еле заметные, брови непонимающе поползли вверх, а серые глаза недовольно расширились. И нет, Томский совсем не думал о том, что Шинаев выше его почти на полголовы, и в этом своем черном адидасовском костюме с белыми лампасами на зауженных у лодыжек штанами, с этим своим раздраженным лицом, с этими своими обклеенными пластырями костяшками, с этими своими растрепанными почти белыми волосами выглядит несколько… небезопасно? А ведь Грише еще жить с ним всё лето в одной комнате, как верно подметил сам Шинаев… — Там, у автобуса. Когда летел к своему Киру, — Томский смилостивился и напомнил. — Ёпта, — Саня моргает, мол, нашел из-за чего разводить конфликт. — Так не надо было стоять на дороге! Ну конечно. Конечно, это Гриша виноват. Всегда виноват тот, кто оказался на пути. Так любил говорить отец, например, когда Гриша в двенадцать лет попал под отцовский локоть, проходя мимо двери его кабинета, и отец опрокинул на него чашку с горячим кофе. — Надо было смотреть по сторонам, Шиняев, — его голос звучит слишком холодно, но в этом и смысл. Гриша долго тренировался, чтобы во время конфликтов его голос не подводил, не дрожал и не срывался на высокие ноты. В старших классах с ним почему-то перестали вступать в перепалки. И Грише это нравилось, даже очень, хотя иногда он начинал скучать, если давно ни с кем не ругался, но тогда на помощь приходили друзья, у которых уже почти (нет) выработался иммунитет к его токсичности. Грише даже слишком нравилось, что он мог испортить человеку настроение одной своей фразой или взглядом. Вот и сейчас Шинаев удивленно морщится, а Томский довольно хмыкает. — И если уж толкнул, то было бы неплохо извиниться. Знаешь, сейчас, например, самое время. Саня фыркнул и повернулся к своей тумбочке, беря оттуда пачку сигарет и зажигалку. Гриша смотрел на его широкую спину, обтянутую адидасовской зипкой, и понимал: сейчас он скажет то же, что и они все. Что я избалованная неженка, которая слишком много о себе думает. — Ты питерский, да? Ну, ты и душный, бля. У вас там все такие? Может, мне еще на колени встать? Перед такой-то важной столичной шишкой, а? Бинго! Томский улыбнулся той своей подбадривающей улыбкой, которой всегда улыбался, когда его бесталанные одногруппники показывали свое очередное дерьмо, которое они почему-то громко называли кинематографом. В голове у Гриши снова возникла красная кнопка, на которую ни в коем случае нельзя нажимать. И на которую он почти всегда всё равно нажимает. Ведь когда кто-то говорит «нельзя» — Гриша обычно делает. Справедливости ради, в этот раз он даже медленно выдохнул, в попытке успокоиться. Что ж… Не помогло. Страх и азарт смешиваются в какой-то самый жестокий коктейль, и он с готовностью нажимает на кнопку, больше не думая о последствиях. — Что, так сразу? Саня вертел в руках пачку синего винстона, но, услышав реплику, замер и наконец обернулся к Томскому. — Чё, ты, блять, сейчас сказал?! — он резко шагнул вперед. Теперь Гриша спиной упирается в стену, а Шинаев нависает над ним и стоит близко. Слишком близко для того, чтобы это можно было бы назвать приличной дистанцией для двух парней, которые видят друг друга первый раз в жизни. Если, конечно, они не собираются драться. Ну или заняться кое-чем другим. — Чё слышал. Я сказал — мы с тобой знакомы всего пару минут, а ты уже хочешь встать передо мной на колени. Чтобы, — Гриша не собирался останавливаться, ведь он никогда не останавливается. Гриша намеренно делает паузу, чтобы насладиться легким румянцем, выступающем на щеках Шинаева. — Хм-м, извини-и-иться, я так понимаю? Или— — Бля… — на секунду Грише кажется, что его все-таки ударят. — Совсем не чувствуешь берегов, пацан. Гриша молчит. Сердце колотится где-то в горле, ладони потеют, но он продолжает смотреть на Шинаева с легкой ухмылкой. — Чтобы ты сделал, если бы я тебе сейчас въебал, а? А въебать то есть за что… — Саня наклоняется еще ближе, и теперь их лбы почти соприкасаются. Гриша видит, как пульсирует вена у него на лбу, как Саня поднимает кулак, как белеют его костяшки, как рука еле заметно дрожит. Гриша чувствует его прерывистое дыхание — запах ментолового снюса, зеленого чая с мёдом и сигарет. А еще от Шинаева пахнет чем-то резким и слегка пьянящим. Гриша смотрит ему в глаза и ни за что на свете не отведет взгляда. И Гриша понимает, что вся эта ситуация вызывает в нем что-то странное и неуместное, а еще Гриша понимает, что ему это всё почти нравится. И это плохо. Очень-очень плохо. — Если так смело базаришь, нужно, бля, иметь что-то в противовес своим красивым словечкам, петербуржец. На моей родине ты бы давно остался без зубов, а не ходил бы невредимый, еще и с этим всем, — он махнул рукой куда-то в сторону уха Гриши. Да что ж их всех так волнует его пирсинг… Шинаев слегка дрожащими пальцами кладет сигарету в рот, опускает кулак и, больше не глядя на Томского, выходит из комнаты. Дверь закрывается с таким грохотом, что с потолка осыпается несколько кусочков штукатурки. Гриша остается один. И понимает, что у него бешено бьется сердце, на лице — глупая улыбка, и всё его естество охватило приятное возбуждение, щекочущее нервы. Гриша провел ладонью по лицу. Блять. Он же специально это сделал. Снова. Он пытается отвлечься, поэтому раскладывает вещи, переодевает джинсы в черные спортивки, аккуратно кладет камеру в ящик, а в голове все еще проносится ссора с Сашей. На стене у кровати Шинаева плакат какой-то хоккейной команды, на спинке стула висит несколько толстовок и олимпиек, сваленных друг на друга, на столике стоит заварочный чайник и банка растворимого кофе три в одном. Гриша открывает шкаф и видит висящую на плечиках спортивную кофту с надписью: «ЧЕЛЯБИНСК», аптечку, блок снюса. То есть, Томский успел нарваться на конфликт с суровым уральским хоккеистом… Что ж, хоккеистов у него еще не было. Кирилл не понимает, почему Гриша с Саней стараются изо всех сил друг друга игнорировать на собрании, но особо не вмешивается. Они слушают приветственную речь директора, сидя на первом ряду у сцены, из колонок тихо играет «Прекрасное далёко», дети изо всех сил стараются галдеть потише, чтобы не нарваться на очередные замечания от Надежды Викторовны, и над всей поляной растянуты желтые фонарики. Гриша подмечает, что выглядит это почти мило. Если не учитывать Шинаева, который эпизодически поворачивается к своему старшему отряду и негромко, но, видимо, весомо им что-то объясняет. А еще пару раз, незаметно для администрации, проводит рукой по своей шее — что ж, довольно прозрачный намек, что будет ждать подростков, если они не заткнуться, и, о чудо, они все-таки затыкаются. После окончания собрания Надежда Викторовна командует вожатым разбирать отряды, дети галдят, вскакивают со скамеек, а Гриша стоит, засунув руки в карманы спортивок, и чувствует себя максимально потерянным, максимально лишним и максимально бесполезным. — Кирилл, Григорий, ваш отряд «солнышко», — она подняла глаза от планшета, посмотрела на Томского и добавила. — Кирилл Андреевич за старшего, а Вы набирайтесь опыта. Гриша хмыкнул. — Гриха! — Кир появляется из толпы с тремя детьми на хвосте — буквально: один вцепился в его толстовку, другой держал Кирилла за руку, а третий плелся рядом, размахивая сачком для ловли бабочек. — Ты чего застыл? Пойдем собирать детей! — он кивает в сторону группы малышей, которые пытаются выстроиться в неровную шеренгу, но получается, у них, если честно, так себе. Младший отряд — это двадцать детей в возрасте от семи до девяти, и все они, кажется, состоят из чистой энергии. Девочка в розовой панамке и одной босой ногой пытается догнать мальчика, который, очевидно, забрал у нее сандалию, которую сейчас гордо держал над головой, как победный трофей. — А ну стоять! — Кир командует так, что на секунду Гриша сам перестает чесать лодыжку и замирает. — Сандалию вернул, и чтобы я такого больше не видел. Чужое брать — это не по нашему! Мальчик, рыжий, конопатый, с содранной коленкой останавливается и смотрит на Кирилла Андреевича, прикидывая: стоит ли спорить с человеком ростом метр восемьдесят, широкими плечами пловца и громким голосом детского тренера. Видимо, все же решает, что не стоит, и сандалия возвращается к своей законной владелице. — Значит, так, отряд! — Кирюха хлопнул в ладоши, и дети сразу притихли. Как он это делает? — Я Кирилл Андреевич, это Григорий Петрович, мы ваши вожатые! Сейчас идем в корпус, потом прогулка, потом ужин. Вопросы? Лес рук. — А ужин во сколько! — Я хочу кушать. — А я к маме. — Тут есть приставка? Пс-ка? Или хотя бы иксбокс? Кир улыбался и отвечал каждому по очереди, а Гриша стоял рядом и все еще не понимал, что говорить детям. Он вообще с ними особо никогда не разговаривал, разве что кроме одного случая, — он сам был младшим в семье и, слава богу, общение с малышами почти обошло его стороной. Одна девочка с двумя русыми косичками подошла к нему и дернула за рукав. — А вы из Питера? — Да. — Поэтому у вас всё ушко в сережках? Гриша завис, не зная, что ответить. — Ага… — А зачем? — встревает рыжий вор сандалий. — Э-э… Для красоты? — А меня зовут Маша! И у меня аллергия на мандарины. — Я запомню, — с серьёзным лицом кивнул Гриша. Она, довольная, убежала к подружкам, а Томский поймал на себе одобрительный взгляд Кирилла и понял, что и сам улыбается. Гриша идет за Киром, который на ходу продолжает раздавать команды детям. Гриша идет за Киром и думает, что Кирилл — прирожденный вожатый, а сам он, Гриша, понятия не имеет, что делать с этими детьми. Гриша идет за Киром и мечтает оказаться сейчас не в детском лагере в Ленобласти, а на каком-нибудь очередном квартирнике на Ваське… Потом начинается ад, который Ренский называет «обязанностями вожатых». Нужно раздать детям постельное белье, помочь разложить вещи, час просидеть с ними на детской площадке, показать, где душ, объяснить — так, чтобы до них реально дошло — что после отбоя из корпуса ни ногой, и убедить того рыжего мальчугана, что его рюкзак не украли, а просто переложили на верхнюю полку. По плану на завтра спортивные мероприятия, и Гриша уже готов взвыть. Они шли по направлению к столовой по извилистой аллее, и дети тянулись за ними неровной змейкой, когда Кир поднял глаза к небу и восхищенно присвистнул. — Ого-о-о! В Ростове в это время уже закат, а тут светло как днем. Кстати, когда потеплеет… потеплеет же? — он с тревогой посмотрел на Гришу. Гриша успокоил его уверенным кивком. — Нужно будет отвести детей к озеру или заливу, где у вас тут купаются вообще? Гриша хотел было сказать, что по рекомендациям Роспотребнадзора в Ленобласти не рекомендовано купаться примерно нигде, но решил не портить запал Ренского. Ему на руку сел комар, и Томский попытался его прихлопнуть, но промахнулся. В столовой — большом помещении с длинными столами, бумажными фонариками над потолками и детскими рисунками на кремового цвета стенах — пахло кашей, компотом из сухофруктов и чем-то слегка подгоревшим. Дети носились между столами, вожатые пытались их успокоить, и шум стоял просто невыносимый. Гриша бросил Кира усаживать малышей, а сам ковырялся в тарелке с макаронами и чем-то, что должно было быть, судя по всему, котлетой. — Ты чё с Саней не поделил? — Кирилл наконец рассадил детей, шмякнулся на соседнее место и с энтузиазмом, которого Гриша абсолютно не разделял, начал размешивать в своей тарелке нечто серо-желтое, отдаленно напоминающее картофельное пюре, но совершенно точно им не являющееся. — В смысле? — Томский поднял голову к столу старшего отряда, рядом с которым кружил Шинаев. — В прямом. Он на тебя так смотрел… — Кирилл скорчил мрачную рожу. — Да и ты туда же. — Он меня толкнул у автобуса, — Гриша равнодушно пожал плечами и отодвинул от себя тарелку. Всё равно он не будет это есть. — Я попросил его извиниться. Он не извинился. — И это всё? — И это всё. — Ну-ну, — Кир хмыкает и отпивает компот. Очевидно, что Томский его не убедил. — Ты хоть попей, а. А то сидишь с этой своей кислой миной, а желудок-то урчит, — он пододвинул второй стакан компота. Томский рискнул, и компот оказался вполне себе ничего. Гриша снова посмотрел на стол старшего отряда. Шинаев все еще не ужинал, он стоял за спинами пацанов и что-то негромко, но очень внушительно вдалбливал им в их юные головы. Подростки — те самые, которые в автобусе врубали музыку на полную громкость и мешали всем жить, вели себя на удивление прилично и даже молча слушали своего вожатого. Пару раз пацан — тот самый, чью сумку Гриша забрал, — открывал рот, но столкнувшись с мрачным лицом Сани, тут же закрывал его. — Если я еще раз увижу такой проброс, что кто-то ползет по балконам в комнаты к девочкам, — донесся до их стола хрипловатый голос Шинаева, и Томский почему-то чуть не поперхнулся своим компотом из сухофруктов. — Этот кто-то, Игорь, — он наклонился к тому самому пареньку, — пусть пеняет на себя. — Он наклонился ближе к лицу Игорю и совершенно точно не занимался сейчас тем, что угрожал несовершеннолетнему. — Будешь драить толчки до конца своей смены. Понял, не?! Подростки закивали с такой скоростью, что у одного чуть не слетела с головы кепка. Игорь молча смотрит в свою тарелку и сжимает вилку, но молчит. Саня не орет, не угрожает «въебать», Саня просто говорит, и дети его слушают. — Как он это делает? — не выдержал Гриша. — Саня? — Кирилл усмехнулся, накалывая котлету на вилку. — Всё просто. Он не строит из себя главного или взрослого. Он на полном серьезе может выслушивать жалобы девочек на того самого пацана, который поступил с ней как мудак, и потом пойдет и разберется с этим шкетом по понятиям. И на таком же полном серьёзе поставит желающему удар правой или научит забивать в ворота. Но он умеет ставить рамки, думаю, говорит что-то из серии «если будете борзеть — схлопочете по щам». Дети обычно его любят, хоть и чуть побаиваются. Знаешь, у него же пять младших в Челябе остались. — Сколько?! — Ага-ага, много-о-о, — Ренский согласно кивает. — Так что считай, что он вожатый с самого детства. И уже достиг профессионализма в этом нелегком деле… Миша, огурцами не кидаются, их едят! — Кир прикрикнул, чтобы их отряд его услышал. Он уже, казалось, знал всех детей по именам, хотя прошел всего час. Сам Гриша запомнил только ту девочку с косичками. — И кто не съест котлету… — он сделал намерено строгий голос. — Останется без булочек с шоколадом на десерт! Дети взвыли и принялись активнее стучать вилками по тарелкам. — Тебя это тоже касается, кстати, — Кирюха подмигнул Грише, на что Гриша закатил глаза, но уголок губы дрогнул. А потом Кир перестал улыбаться, и Томский почему-то напрягся. — Я не знаю, чё у вас там случилось, но Саня после этого курил на крыльце полчаса и даже со мной не хотел говорить. Ты его реально задел, Грих. Он так-то и вмазать может, а ты, я смотрю, парень у нас рисковый. Так что ты его лучше не трожь, лады? Я тебя по-хорошему прошу. Пока что. — Он рассмеялся, но его глаза оставались серьезными. Гриша не поменялся в лице, и Кир, заметив это, продолжил, уже с другой интонацией. — Я не хочу вмешиваться, поэтому надеюсь, что до плохого и не дойдет. Но сам должен понимать, что за базар когда-то придется ответить. И ты главное не забывай, что Саня мой кореш, а за своего я спрошу. С тебя, — он улыбнулся — тепло, лучезарно, как всегда — и Грише от этого стало еще больше не по себе. Но, конечно же, он не выдал этого перед Ренским. — И вообще, этот лагерь не устоит без нашего профессионального вожатого старшего отряда, хах! Так что давайте беречь нервы друг друга, базар? Томский открыл было рот, чтобы ответить что-то едкое, мол, он не виноват, что у Шинаева оказалась такая тонкая душевная организация, но почему-то промолчал. Хотя стоп… Нет. — Базар, — эхом отозвался Гриша и в упор посмотрел на Кирилла. — Слушай, Кир, а откуда ты таких словечек-то понабрался? Фильмов про зеков пересмотрел? — у Ренского дернулся глаз. — Или мне уже готовиться к тому, что ты мне стрелку забьешь? Кир усмехнулся, но как-то кривовато. — А я тебе уже говорил. Ростов-папа. — Ростов-папа — это не ответ. Это отмазка, — Гриша наклоняет голову вбок и продолжает внимательно смотреть за реакцией Ренского. Кирилл это подмечает, и его улыбка дергается, а потом и вовсе сползает с лица. Он откидывается на спинку стула, расставляет широко ноги и поднимает подбородок. — Слушай, Грих, я не понял, а чё за предъявы? Я чё, по-твоему, пиздабол? Ты со мной хочешь нормально общаться или досье собирать? Так давай я начну с тебя спрашивать. За ссылку в лагерь, за шутки про органы, за язык, что без костей? Ну так чё, Грих? Мы с тобой дружбу водить будем или продолжим? Гриша моргнул. Кир заметил его замешательство и снова улыбнулся. — Ну ладно, хорош. Мороснул лишнего. Кстати, после ужина ведешь детей в корпус один. А меня начальство вызывает. — А потом отбой? — Томский хотел сказать что-то другое, но не знал что. — А потом, Гриша, костер, — Ренский растянул губы в довольной улыбке и встал и-за стола. — И страшилки-и-и-и! Саня говорил, что Олег так умеет всех пугать, что седеешь на раз! Так может из-за рассказов Олега Шинаев и не спит ночью без света?.. Компот стал каким-то совсем безвкусным. Его взгляд снова вернулся к Сане, то есть, к столу подростков. Шинаев как раз присел на корточки перед тем самым Игорем и что-то негромко говорил ему, а пацан слушал, опустив голову, и потом вдруг хитро улыбнулся — и Саня не улыбнулся в ответ, но потрепал его темную макушку. — Так, — он подошел к столу, прочистил горло и очень надеялся, что его голос прозвучал достаточно уверенно, чтобы заставить малышей слушаться. — Возвращаемся в корпус. Строимся парами. Никто не построился. Только Маша — та милая девочка с хвостиками — подошла к нему и с готовностью взяла его за руку. И это было неожиданно приятно, пока Гриша не понял, что до этого она успела вытереть ладошки о его спортивки. Бля-я… — Маш. — Что? Ты же сказал — парами. Ты моя пара! Из-за стола подростков раздался приглушенный смех Шинаева, который, очевидно, наблюдал за жалкими потугами Томского построить отряд, и Гриша обернулся, бросив на того предупреждающий взгляд. Саня не переставал нагло ухмыляться, раскачиваясь на стуле и не отрываясь от Томского. И где же хваленые навыки умелого вожатого? Он даже не задумался над тем, чтобы помочь новичку… С трудом, но дети вышли из столовой. Рыжий Пашка, тот самый, что отбирал сандалию, забежал вперед и начал скакать по аллее, изображая, судя по всему, истребитель. За ним с восторженным визгом понеслись еще трое пацанов. Девочка в розовой панамке остановилась посреди дороги и заявила, что у нее развязался шнурок, и она никуда не пойдет, пока он не будет завязан бантиком, а не узлом, потому что узел — это некрасиво. Гриша максимально старательно попытался завязать этот чертов бантик. Получилось, м-м, почти сносно. Девочка — её звали Алиса — вздохнула с видом человека, который уже привык к несовершенству этого мира, и пошла дальше. А Гриша очень хотел курить. Снова. До корпуса они добирались в два раза дольше, чем должны были. Один раз Томский чуть не потерял Пашу — тот залез на дерево и сидел на нижней ветке, болтая ногами, с видом полководца, обозревающего свое войско. И ни в какую не хотел слезать. Грише пришлось снимать его оттуда самому, и он старался не думать о том, чтобы сказала Надежда Викторовна, если бы увидела ребенка на дереве в первый же вечер. А еще он старался не думать, что в спину им дышал отряд Шинаева, и Саня снова мог лицезреть очередной провал Томского. — А где Кирилл? — спросил мальчик в очках, чьё имя Гриша еще не успел запомнить. — Скоро придет. — А ты расскажешь нам сказку на ночь? — Я не хочу спать! — Я хочу чипсы! — Ты замена Кириллу Андреевичу? Вопросы, казалось, не планировали заканчиваться. Гриша обреченно посмотрел на розовеющее небо. — Я не замена. Я ваш второй вожатый. — А-а-а, — протянул мальчик в очках таким тоном, будто Томский только что признался, что он стажер, которого взяли по объявлению на испытательный срок. Что ж, в какой-то мере так и есть… — … у вас сейчас свободное время, — раздался голос Шинаева, который догнал Гришин отряд и обращался к своим подросткам. — Правила все запомнили? — ДА! Саня довольно хмыкнул, подмигнул Томскому — блять, реально подмигнул! — и пошел к вожатому корпусу, на ходу доставая пачку сигарет. Гриша проводил его грустным взглядом. Он тоже хотел, чтобы его дети были чуть самостоятельнее, ведь в таком случае он бы сейчас тоже освободился и курил бы на крыльце. В корпусе малышей пахло деревом, свежей краской и детскими шампунями с запахом карамели. Гриша попытался организовать процесс укладывания детей. — Так, все чистить зубы! Заходите по трое. Зашло человек десять, ну конечно же. Дети не хотят чистить зубы, не хотят спать, не хотят слушаться Гришу, дети хотят пить, хотят играть, хотят в туалет, хотят «ну еще пять минуточек!»… Через двадцать минут — Гриша все еще адски хотел курить — Кир все еще не вернулся. Томский сидел на корточках перед кроватью Алисы и в третий раз перевязывал шнурок на ее пижамных штанах бантиком, который на этот раз она бы одобрила. Паша вбегал в комнату девочек с периодичностью примерно в сорок секунд и возгласами: «А где Кир? А Кир скоро? А почему Кира нет?». Маша сидела на полу, о чем-то перешёптываясь со своей подружкой, поглядывая на Гришу и хихикая. — Та-а-а-а-к, а вот и я! — раздался голос Кирилла, и Томский от радости чуть не накосячил с бантиком в четвертый раз. — Всё, ребята, всем спать! Паша, я тут, да, тут! Алиса, бантик уже идеальный, посмотри, как Гриша старался! Дети затихли почти мгновенно и разбрелись по своим местам. Кир прошел по комнатам, поправляя одеяла и выключая верхний свет, оставив только ночник в виде звездного неба. — Ты молодец! — серьезно сказал Кирилл, закрывая входную дверь. — Кури-и-и-ть! — Гриша буквально выбежал из корпуса, на ходу закуривая сигарету и сворачивая за угол под смех Ренского. Первая затяжка — и мир перестал быть адской воронкой из детей, шнурков и вопросов «а где Кирилл Андреевич». Первая затяжка — и дым заполнил легкие, и он закрыл глаза, чувствуя, как в голове становится пусто, как тремор успокаивается, как отпускает где-то в районе груди. Первая затяжка — и Томскому снова хочется жить. Рядом хрустнула ветка. Гриша приоткрыл один глаз. Кир облокотился спиной к кирпичной стене с сигаретой в зубах, смотрел в медленно розовеющее небо и кутался в капюшон своей серой толстовки. — Ну, и как тебе? Быть вожатым? Из открытых окон доносился приглушенный смех малышей. — Можно ответить «без комментариев»? — Томский затянулся снова, уже спокойнее, и медленно выдохнул дым в вечернее небо. Кир фыркнул. Розовые полосы заката растекались над темными силуэтами сосен, повсюду горели желтые огоньки гирлянд, а впереди их ждала белая ночь. — Я ща зайду в медпункт, гляну на местного доктора, Саня говорил, что он классный чел. Потом к вам с Саней заскочу. Можем все вместе пойти на костер! — Если твой Шинаев не будет против моей компании. — Грих, тебе говорили, что ты очень противный и сложный человек? — Кир качает головой и смеется. — Почти каждый день. — Ну, ничё. Перевоспитаем, — он говорит это с такой лучезарной улыбкой и таким странным взглядом, что Гриша уже не понимает, шутит Ренский или нет. Он уже ничему не удивлялся с этим человеком. — Не в первой, чё! До костра оставалось еще время, и Томский решил зайти в комнату, чтобы переодеться, потому что, раз, похолодало, и два, его спортивки были испачканы в компоте. Он продолжает прокручивать в голове стычку с Шинаевым — а почему, собственно, он уделает этому челябинскому быдловатому хоккеисту столько внимания?.. — Гриша ни о чем не жалеет, конечно же, не жалеет, он просто вспоминает. Просто вспоминает, как Саша прижимал его к стене, как пульсировала вена на его лбу, как он поднял кулак, как побелели костяшки, как он тяжело дышал, как громко хлопнула дверь, как Саня не обернулся… Гриша поднялся на второй этаж, подошел к двери с цифрой пять и на секунду замер. С той стороны было тихо. Может, Шинаева нет в комнате. Может, Грише повезет. Грише не повезло. Саня развалился на своей кровати, снова согнув правое колено и закинув на него левую лодыжку — очевидно, это была его любимая поза. В ухо был вставлен один наушник, и провод тянулся к старенькому айфону, на котором крутился какой-то хоккейный матч. На кровати валялась открытая банка снюса, и этот совершенно непередаваемый запах вторячков смешивался с лесной свежестью из окна и мягкими нотками зеленого чая, который сейчас остывал в кружке Шинаева. Саня лениво поднял глаза на Гришу. Только сейчас, в мягком свете включенной лампочки, Томский увидел, что у него на скуле старый шрам. Интересно, это из-за хоккея? Саня был без своего черной адидасовского костюма, и в простой белой футболке и черных спортивных шортах выглядел как-то… мягче. Они смотрят друг на друга, но молчат. Гриша примерно этого и ожидал. Он переодевается в черную худи Anti Social Social Club, сменяет грязные спортивки на чистые и теперь несколько потеряно сидит на своей кровати, не зная куда себя деть. Саня заканчивает смотреть хоккей, вытаскивает наушник, потягивается и зевает. А потом зависает, глядя куда-то в окно, будто что-то обдумывает, громко вздыхает и поворачивается к Томскому. — Все дети живы? Или уже успел кого-то угробить? — Гриша не ожидал, что Шинаев первый начнет диалог. А еще, несмотря на очевидный подкол, его голос спокойный и не враждебный. — Кажется, пара-тройка все же не дожили до завершения первого дня. Думаю, это вполне неплохой результат для такого вожатого, как я. — О, да. Кто считает вообще, сколько этих детей? Двадцать? Восемнадцать? Кому какая, нахуй, разница, а? У Томского предательски дернулся уголок губы, и он повернулся к Шинаеву спиной, роясь в своем чемодане. — Один ребенок залез, блять, на дерево. Что он вообще там забыл? — Гриша сам не понимает, почему продолжает что-то говорить. — И чем закончилась эта волнующая история? Это был «минус третий»? — Ну, почти. Я снял его с ветки за минуту до падения. Правда, потом он обвинил меня в том, что я плохо снимаю с деревьев. — Не удивлен, что ты даже с этим еле справился, — Саня хмыкает и сбрасывает пакетик снюса. — Я пытался его контратаковать фразой «а ты плохо залезаешь на деревья». — У-у-у-у, Томский, ты должен был принять поражение с достоинством, как настоящий мужчина, а не блеять что-то под конец. — У меня в целом есть проблемы с тем, чтобы заткнуться вовремя. Раздался негромкий стук в дверь, а потом она слегка приоткрылась, ровно для того, чтобы в открывшуюся щель смогла пролезть голова Кира. — Живы? Еще никто никого не убил? Гриша сидел на своей кровати, скрестив ноги, и лениво перебирал ремешок на камере. Саня все так же лежал вразвалку, закинув руки за голову. — Пока нет, — сказал Томский. — Но планы есть, — хмыкнул Шинаев. Кирюха громко выдохнул, театрально прижав руки к груди. — Бо-о-о-же мо-о-ой! Они оба живы! Они даже общаются! У меня сейчас сердце остановится от счастья! — Всё равно не сдохнешь. Ты слишком живучий, Ренский, — Саня наконец сел, свесив длинные ноги с кровати. — Это у меня семейное, — Кир уже полностью зашел в комнату и развалился на стуле, с любопытством оглядывая их комнату. — Сеня, мой младший брат, как-то угонял на велике от бродячих псов и влетел на полной скорости в кусты сирени. На нем даже царапины не осталось! Что не скажешь о сирени… Саня фыркнул, а Гриша поймал себя на том, что улыбается, но тут же одернул себя. В столовой Кирилл болтал на фене и почти что угрожал с точно такой же улыбкой. Не ведись, Гриша. Но в комнате все равно стало как-то легче, будто Кирюха принес с собой не только свою теплую энергию (ну, он же с Ростова, это уже какое-то масло масляное), но и отвлек их от недавнего конфликта. Кир умеет делать то, чего Гриша не умел никогда — разряжать воздух одним своим присутствием. Когда, конечно, не начинает угрожать. Кир поймал задумчивый взгляд Гриши и подмигнул. Как будто они снова просто два парня, которые только что познакомились, едут в автобусе, и Кирилл предлагает ему картошку фри с кисло-сладким соусом. Надо было всё же сказать тогда, что он предпочитает сырный. Ладно, Ренский. Хочешь сделать вид, что ничего не было? Томский подмигнул Кириллу в ответ. Из открытого окна донесся еле слышный бит. «Розовое вино»?.. Шинаев поднял голову, как сторожевая собака, прислушиваясь. — Ну все, им пизда, — зарычал он, надевая вьетнамки прямо на носки. Александр, вы из Японии? — Пересечемся уже на костре? — крикнул Кир ему в след, но Саня уже выбежал в одной футболке и в шортах в пятнадцать градусов. — Там холодно, — поморщился Ренский, будто читая мысли Гриши, и застегнул молнию на своей спортивной куртке, которую надел сверху серой толстовки. Они болтали с Кириллом еще какое-то время о всякой ерунде. Кир вытащил из шкафа ту кофту с красной вышивкой «ЧЕЛЯБИНСК» — «он же замерзнет так сидеть на костре!», и они спустились по скрипучим ступенькам на крыльцо. Вечерний воздух пах хвоей, сырой землей и заливом. Над лагерем раскинулось белое небо и несколько далеких звезд. — Я будто в сказке, — Ренский прикурил сигарету, и огонек зажигалки осветил его слегка вздернутый нос и теплые глаза. — В Ростове сейчас такая темень, что хоть глаза выкалывай, а тут будто вечер и не наступал. — Если нет штор блэкаут, то ты будешь ненавидеть эти белые ночи, — подметил Гриша. — Шо? Они неспешно пошли по направлению к кромке леса, откуда уже вился дымок от костра, по аллее между желтых фонариков, и Томский объяснял, почему петербуржцы не выживают без плотных штор, не пропускающих свет, а Кир что-то рассказывал про то, как однажды гостил у бабушки с дедушкой и заблудился ночью в кукурузном поле. Они проходят мимо фонтанчика с облезлым слоником, и вскоре асфальтированная аллея сменяется на утоптанную тропинку, которая медленно уводит их вглубь, туда, где сосны становятся гуще и темнее, туда, где не стоят фонари, туда, где снова не слышно птиц. Гриша останавливается и поправляет камеру. Полная тишина — только шуршание гравия под форсами Кира, их дыхание и отдаленный треск веток. Небо почему-то больше не белое. Тучи?.. — Лучше не останавливайся ночью в лесу, — Кирилл снова улыбается, и в этом тусклом свете это выглядит жутко. Реально жутко. Гриша ускоряется, чтобы догнать Ренского. Вскоре раздался треск костра, приглушенные детские голоса и хриплый смех Шинаева, и Томский выдохнул. Поляна оказалась совсем не такой, какой представлял её себе Гриша — никаких облезлых пеньков, никаких ржавых мангалов, никаких гор мусора, оставшихся от прошлых смен. Бревна, заменяющие скамейки, были старыми, но добротно отесанными, было чисто, а в центре, в окружении почерневших от копоти камней, горел высокий костер, искры из которого улетали далеко вверх, в черное небо. Дети оккупировали бревна, кто-то сидел ближе к огню, кутаясь в клетчатые пледы, Саня жарил маршмеллоу, сидя на корточках, а Олег задумчиво смотрел на тлеющие угольки. — О, вожатые младшего отряда наконец явились, — Игуров не отрывался от лицезрения костра и грел руки о железный термос. — Мы вас уже заждались. Я предположил, что мы вас вообще больше никогда не увидим, но Шинаев был со мной агрессивно не согласен. — Потому что ты снова нагоняешь жути, чтобы напугать молодняк, — Саня тыкнул в него палочкой с поджаренным маршмеллоу, и Олег ловко выхватил лакомство. — Э-э, я так-то не тебе жарил! Кир плюхнулся на бревно рядом с Шинаевым и кинул ему на голову его кофту. — На меня тоже сваргань. — Да вы все тут ахуели?! — Саня больше не сдерживается с матом при детях — видимо, его старший отряд удостаивается особенного обращения — и он продолжает ворчать, но уже насаживает маршмеллоу на новую палку. Гриша замечает, что Саша, сидящий на корточках, во вьетнамках с высокими носками, спортивных шортах, кофте «ЧЕЛЯБИНСК» и с сигаретой во рту выглядит уж слишком антуражно для этого лагеря, и это вызывает легкую улыбку. Томский снимает затвор и выкручивает настройки на камере для ночной съемки. Пахнет сосновым лесом, костром, сигаретным дымом и коптящимися маршмеллоу. Он обходит поляну и, выбрав несколько ракурсов, начинает снимать. В объективе видны кисти Шинаева, в пластырях на костяшках, окрашенные в тепло-желтый из-за бликов огня, темный профиль Олега, закуривающего прямо от костра, Кирилл, настраивающий гитару, которую ему протянул Саня, и рассевшиеся на поляне подростки, которые, заметив камеру, начинают строить рожи. — Ну что, — Олег выдыхает дым, подается ближе к костру, и в бликах огня его лицо с разноцветными глазами кажется каким-то будто не из этого мира. Он замечает мгновенно встрепенувшихся подростков, довольно ухмыляется и кивает Киру. Тот начинает наигрывать какую-то очень знакомую пугающую мелодию, очень напоминающую тили-тили-бом?.. Олег, очевидно, серьезно подходит к вечеру страшилок, раз заранее сговорился с Ренским о музыкальном сопровождении своим лагерным байкам. — Начнем? Гриша перестает снимать и садится напротив Олега. Саня пихает Кириллу несколько маршмеллоу в рот, и тот благодарно жмурится, но не перестает меланхолично перебирать струны. — Баек много. Если начать рассказывать все, то мы с вами не закончим и до рассвета. Но смена долгая, так что все желающие смогут высказаться, если, конечно, случайно не потеряются в лесу. — Игуров тушит сигарету о пень. — А сегодня я расскажу главную лагерную легенду. О пионере, чья статуя стоит за забором. О белом мальчике без лица.