Последний звонок

Больше всего бармен не любит, когда они возвращаются. Эти всегда пробуют торговаться. В первый раз, с налёта, они просто судорожно перебирают варианты, ломятся в двери, пытаются выбить окно, один даже пытался смыть себя в унитаз, забравшись туда ногами. Но в итоге они все стреляют, и все выходят, просто кто-то вперёд ногами. С ними проще, хоть они иногда и устраивают представления. Эти представления бармену даже нравятся, без них его работа была бы совсем скучной. Просто озвучить правила, мол, можно позвонить тем, кого с нами нет, время на разговор минута, за игру придётся расплатиться игрой в русскую рулетку, был дзынь, должен быть бах, всё просто. Щёлкнет пустотой пистолет — человек заулыбается счастливо и подумает, что всё было просто, а то, может, рискнёт на вторую минуту. Правда, патронов уже будет два, но эйфория штука такая. А, если и не повезёт, гость об этом уже не узнает. Это же не ему потом кровь из щелей выскребать и лазить под потолком, натирая люстру. Вся соль работы в историях. Конечно, хватает тех, которые просто, обливаясь слезами, звонят любимой мамочке, по которой сильно скучают. Но есть и те, что повеселее, иногда только диву даёшься — живут же люди. Жертвам своим звонят, узнать, как им там в аду горится. Родственникам, сообщить, что на их могиле сплясали. Один даже Гитлеру хотел позвонить. И как бы бармен ему переводил с немецкого, интересно знать. Сговорились на Сталине, в первый раз оказалось занято. В общем, иногда бывает весело. Но вот когда они возвращаются… О, нет, это он терпеть не может. Снаружи они всё обдумывают, осмысляют, переживают и укладывают в своей голове, и возвращаются с сотней вариантов, как оставить тут всех в дураках. Только вот нельзя обыграть бар. Бар всегда остаётся в плюсе. И они злятся, умоляют, рыдают, избивают его, громят мебель. И всегда проигрывают. Потому что нужно всего лишь нажать на курок, больше от них ничего не требуется. Только минуты так мало. И, раз их раз пронесло, точно пронесёт снова. Верно же?

***

Когда дверь хлопает, бармен потягивается лениво и расплывается в кошачьей улыбке. — Добрый вечер! Вас привет…– улыбка исчезает, и он продолжает скучающе, — А, это ты. Витя высовывается с интересом из ниши в углу, где обычно устраивается на ночёвку. Такого он ещё не слышал. На стойку шлёпается кепка, рослый мужик упирается локтями, кивает бармену, и, будто почувствовав взгляд, смотрит прямо на Витю. Глаза у него как лезвия, но взгляд не задерживает, оценивает, взвешивает и, найдя слишком лёгким, отворачивается. — Смену растишь? У него хриплый, низкий голос и ни тени интереса в интонациях. Витя думает забраться обратно, но вместо этого вылезает за угловой столик, оттуда всё хорошо видно. Бармен пожимает плечами. — Платить не хочет. Мужик смотрит с интересом. — А кому звонил? Витя молчит, так что бармен отвечает за него. — Маме. На тебя похож, а? Когда ты маме звонил. Мужик смотрит оценивающе, Витя смотрит в ответ. Он вот на этого похож? Мрачного, заросшего, старого? Ну, спасибо за комплимент. — Отцу, — поправляет гость и отворачивается, — Давай что ли выпьем.

***

Бармен помнит его первый визит, и Игорь прав, в возрасте Вити он пришёл второй раз. Первый был ещё раньше. Он тогда даже не увидел из-за стойки ничего, кроме шапки кудрей. Не стал выходить, крикнул прямо из подсобки: — Иди отсюда, мальчик, у нас тут заведение для взрослых. — Мне сказали, от вас можно позвонить! — выкрикнул звонко мальчишеский голосок, и у бармена внутри затянуло тоской там, где давно уже ничего не тянуло. К смерти можно привыкнуть. Можно даже от неё устать. Но он всё-таки тоже был человеком, по крайней мере когда-то был. И мёртвые дети — это неправильно, это противоречит самой сути жизни. Поэтому он встал, перегнулся через стойку и сообщил сероглазому мальчишке лет десяти: — Здесь это стоит очень дорого. Ты можешь заплатить своей жизнью за звонок, а он продлится всего минуту. — Хорошо, — согласился пацан и стал карабкаться на высокий барный стул. Бармен придержал его, чтобы не опрокинулся, скрежетнул зубами. — И кому ты хочешь позвонить? — Маме, — серьёзно отозвался мальчик, уселся и стал озираться. Бармен достал и показал ему пистолет, демонстративно зарядил патрон. — У моего папы тоже есть пистолет, — сообщил пацан. Бармен грохнул пистолетом о стойку, потом книгой, в которой искал имя. Закусил губу, посмотрев на дату смерти. Год назад. Иногда называли такие давние даты смерти, что ему невольно хотелось спросить, а что, собственно, тянули. Или, неужели за всё это время ты не нашла себе кого получше. Что спросить у ребёнка, который прожил без матери на год дольше, чем должны дети оставаться без матерей? Бармен протянул ему трубку. — Говори. Тот схватил трубку обеими руками, зачастил в неё торопливо и сбивчиво: — Мама, это Игорь. Слышно? — Она слышит, — сдавленно проговорил бармен, — Не трать время. — Мы с папой очень по тебе скучаем, — послушно заговорил пацан дальше, и вдруг зашмыгал носом, потянул всхлип, выдохнул горячо, — Вернись, вернись, пожалуйста, вернись! — Горька, — выговорил бармен старательно, глядя на появляющиеся на телефоне цифры и онемевшими пальцами перелистывая толстенную книгу, — Я тоже… очень… люблю. Берегите… друг… друга. Пацан плакал, обняв трубку ладонями. Телефон снова ожил. — Вы… съездили… в Диснейленд? — Мы съездим, мам, обязательно, мы не успели просто, — закричал пацан, сверху щёлкнуло, и бармен забрал трубку из его рук, обтёр от слёз и положил на рычаг. Если бы это было в его власти, он бы сказал пацану — уходи. Но дзынь был. Бармен подумал с досадой, что ему придётся вложить в детскую руку пистолет, и решил — напьюсь, к чёрту тут всё. Но Игорь без промедления сгрёб револьвер, поднёс к виску и нажал на курок. Ему приходилось придерживать дуло второй рукой, слишком мал был для такого оружия. И достаточно взрослым для поступка. Сухо щёлкнул боёк. Бармен выдохнул шумно и отобрал у него револьвер. — Вали. И чтобы больше я тебя не видел. Заплаканный Игорь послушно сполз со стула. — Спасибо, — сказал он в дверях. Бармен не ответил, занятый опрокидыванием в себя стакана виски. А вот когда пришёл звонить отцу, стул был ему уже как раз. Бармен хотел бы его не узнать, но это так не работало. Вместо приветствия он сказал: — Звонок будет стоить две пули. Почему-то от этих слов Игорь вздрогнул, но не ушёл, только кивнул. Точно как Витя был. Потерянный, бледный, тихий, проживающий что-то настолько непостижимо огромное, что не давало ему даже дышать полной грудью. От вида пистолета он закусил губу, бармен подумал — струсит. Но Игорь назвал имя, вчерашнее число, и твёрдой рукой взял трубку. — Пап, — выдохнул он едва слышно, глядя прямо перед собой, — Это я виноват? Это из-за меня тебя убили? — Нет, — с облегчением отозвался бармен, даже не заглядывая в книгу, уж эти-то цифры он успел выучить. А потом, торопливо листая, продолжил: — Живи дальше. — Я не могу, — сдавленно признался Игорь. — Можешь. Я тобой… горжусь. — Пап. Ты только меня не оставляй, — выдохнул Игорь. Минута вышла, а он так и смотрел в пустоту перед собой, и бармен мешкал, не решаясь забрать у него трубку. Он не плакал больше. Вообще, после того первого раза, не плакал. Ни когда пришёл просить прощения у какого-то Фёдора Ивановича за то, что не смог его спасти. Ни когда говорил трубке хмуро и напористо: «Ты самый лучший напарник, Дим. Самый. Лучший». И даже когда, жмурясь, шептал исступлённо в молчаливый телефон: «Я люблю тебя, люблю, люблю. Прости, что не сказал». Он всегда подолгу молчал после, и бармен его не подгонял. Знал, что с этим клиентом проблем не будет. Игорь всегда рассчитывался, без торговли и попыток разжалобить. Но на пятый раз он как будто надеялся, что расчёт будет полным. — Счастливчик, — сказал тогда бармен, и прикусил язык от ответного Игорева взгляда. Уточнил только, — Это рекорд, раньше никто не доходил до пяти. Ты же больше не придёшь? Гром тогда ничего не ответил, натянул кепку и вышел.

***

— Вы же Игорь Гром, — вдруг говорит Витя, и Игорь, поморщившись, как-то привычно втягивает голову в плечи, — Я вас узнал. Про вас же пару лет назад все газеты писали. Бармен вежливо молчит, до него сюда новости не доходят. Но Витя не унимается. — Зачем вам это? Вы же умереть можете. А вы столько жизней спасли, и спасёте ещё. Вы знаете, что тут с каждым следующим звонком пуль больше? Раз вы тут уже были, вероятность, что вы погибнете, больше! — Что толку, что спас, — отвечает Игорь своему стакану с виски, чтобы не смотреть в горящие праведным возмущением, детские совсем, глаза. — Да в смысле, — горячится Витя, — Каждая жизнь ценна! Я слышал, про вашу невесту, жалко очень. Игорь смотрит на пистолет с тоской. Бармен с молчаливым пониманием шпигует его пулями, семь мест, шесть пуль. По его опыту — ноль шансов. — Если бы вы тогда умерли, когда маме звонили, вы бы не спасли от этого психа Разумовского целый город, вы про это подумали? У Вити голос, когда он волнуется, совсем звонкий, и на нетронутых бритвой щеках горит румянец. Игорь всё же смотрит на него, прямо в глаза. Думает о чём-то. Спрашивает тихо: — Ты так боишься умереть? — Нет, — искренне отзывается Витя и расплывается в улыбке, — Я жить хочу. Если бы бармен мог, он бы открыл своими руками дверь и подтолкнул его наружу — живи. Но так не работает, он пробовал. Много раз пробовал. — Если каждая жизнь ценна, значит стоит жить ради того, чтобы спасти хоть кого-то? — спрашивает Игорь ровно. Витя убеждённо кивает всей шапкой волос. И правда, как у Игоря в детстве. — Тогда я хочу расплатиться за тебя. Так же можно? Это уже бармену. Он пожимает плечами. — Можно, но нужно его согласие. Ему с этим жить. — Нет! — естественно, Витя так отвечает. Ещё бы он так не ответил. Игорь в детстве наверняка ответил бы так же. — Иногда жить — наказание, — говорит Гром. Не уговаривает даже. Признаётся. Бармен думает, в какой момент он перестал надеяться выжить. На второй? А когда захотел, чтобы обожгло последним осознанием — проиграл? Он ставил на пятую. В этот раз Игорь пришёл не звонить. Только Вите неоткуда было это знать. У Вити в глазах возмущение. — Не говорите так! Моя мама хотела, и ваша тоже, и ваша невеста, а вы… Он хватает Игорев пистолет. Полный, заряженный на неминуемую смерть. И, побледнев, щёлкает у виска вхолостую. Мгновение в баре висит такая тишина, как будто весь мир задержал дыхание. А потом бармен орёт, захлёбываясь воздухом — Пошли отсюда оба! И впервые видит, как Игорь Гром улыбается. Он стоит на пороге, глядя, как они уходят. Ветер доносит обрывки слов. — … Самая вкусная. Главное — без картошки, понял? Витя обращает к нему сияющее улыбкой лицо, и Игорь натягивает на него свою кепку, сворачивает козырьком назад. Бармен думает, что точно не увидит больше этих двоих. И, хотя это продляет его собственное заключение, он, пожалуй, этому рад.