Тройка мечей

      Мы с осенью не ладим. Каждый раз вместе с запахом жухлой листвы она приносит в мою жизнь что-то скверное. Вот и в этот раз мне тоже не повезло: ты исчез осенью.       Ушел, потому что и тебе было больно? Пытался справится с этим так, как умеешь и давно привык? Молча, в одиночестве. Наверное, я могла бы понять: если совсем нет сил на то, чтобы пытаться вытащить хоть кого-то из пучины отчаяния, нужно спасать хотя бы себя.       Вот только мне не кажется, что это на тебя похоже, а вся твоя грубая, отстраненная холодность видится такой напускной и ненастоящей, лишь попыткой нарочно меня оттолкнуть. Хотя со своей откровенно хуевой способностью угадывать я не удивлюсь, если окажется, что я просто правда тебя совсем не знаю, ни на каплю так и не смогла приблизиться к тому, чтобы начать тебя понимать.       Ненавижу эту осень, каждую дату, так врезавшуюся в память, все, что я вытащила из себя по обрывкам пергамента, по остаткам записей в ежедневнике, случайно оставленным на столе письмам и заметкам в календаре, чтобы зачем-то смотреть на них и вспоминать каждую встречу, каждую брошенную там фразу, все твои взгляды и жесты.       Я злюсь. Я зла до невозможности и обижена. Это смешивается во что-то ядовитое, что травит меня саму изнутри, прожигая наживую, потому что ты не просто ушел, нет – перед этим ты был рядом, ты смотрел на меня своими теплющими карими глазами, ворошил волосы в попытке не улыбаться так открыто, ты смеялся самым глупым шуткам, никогда не расстраивался расколоченной о стол любимой кружке и отдавал свою куртку прохладными вечерами. Ты был со мной, так близко, а потом все равно блять взял и исчез молча, в одно мгновение.       И эту твою ебучую куртку я тоже ненавижу, как и призрачное, до сих пор ощутимое чувство тяжести ее заполненных карманов на плечах. То, что до сих пор дергаюсь каждый раз, стоит только заметить в толпе что-то похожее. Кого-то, хотя бы отдаленно напоминающего тебя.       Понимал ли ты хоть примерно, как больно это будет? Я вот нет. О, я и близко не была с осознанием того, на какие осколки раскрошится моя жизнь. И я пыталась рационализировать, разложить эту боль на составляющие и растолкать по разным полкам, лишь бы стало легче.       Ведь если задуматься, между нами даже ничего не успело толком произойти. Я повторяла себе это сотни раз, пытаясь поверить. Пара мелькнувших искр, лишь обещающих возможность чего-то большего, они вовсе не должны были значить так много.       Но мне так больно, что я чувствую это почти физически.       Мы ведь даже не ссорились, верно? Но почему тогда эта тоска скручивает кости, выцарапывая себе дорогу откуда-то изнутри меня?       Если убрать в сторону собственные надежды и надумывания, мы ведь друг другу почти никто.       Почему мне так больно?       Я никогда не была склонна привязываться к людям – в романтическом ключе. Смешно для верной ученицы Хаффлпаффа. И я не думала привязываться к тебе, но поняла, что это случилось, только когда было уже поздно.       Смешно, что я аврор – всегда была аврором, ученицей никому не верящего Грюма. Никогда не могла усидеть на одном месте и точно не была из тех, кого можно было бы удержать в безопасности и “за каменной стеной”. И ты знал это, и даже смог понять, не забывая отдавать должное одновременно моему поганому характеру и имеющимся навыкам. Будто сразу понял, что не стоит даже пытаться ограждать меня от любой опасности подчистую, но вместо этого стал тем, на кого я всегда могла положиться, у кого всегда находила помощи. Ты стал отличным напарником и той надежной опорой, которая – я знала это наверняка – всегда нерушимо стояла за мной.       И я – снова не могу понять, когда и как – правда начала тебе доверять, по настоящему, ни секунды не сомневаясь, стоит ли поворачиваться к тебе спиной.       Как жаль, что полученный в итоге удар пришел ровно оттуда, откуда я ожидала его меньше всего.       И я все еще продолжала как дура придумывать твоему молчаливому исчезновению кучу причин. Конечно, ведь вдруг это было исключительно желанием помочь Ордену в переговорах с оборотнями. Что если ты просто так пытался пережить потерю Сириуса? Может быть, на самом деле ты не хотел убегать от меня? Я изводила себя этим вопросом, терзала месяцами, до полного истощения, пока не измучилась однажды достаточно, чтобы прийти к тебе самой.       На Рождество ты был в Норе – вернулся из своей добровольной ссылки. А зима вообще не лучше осени – снегу тоже не удается замести все, что рвет меня в клочья.       Как вообще может в человеке уживаться одновременно такое безразличие ко всему и такая боль? Но во мне поместилось и то, и другое, выкинув взамен все остальное, ставшее лишним и таким далеким. Автоматизм сменил собой любые желания, и я в конце концов дошла до точки, в которой не могла уже гонять по кругу одни и те же мысли, не получая на них отклика, а ты впервые за долгое время оказался в зоне досягаемости.       И ты, ебаный вежливый джентльмен, ни словом не намекнул на то, как никчемно это выглядело.       Ты блять извинился, и сказал, как сильно тебе жаль.       Кучу раз повторил, как хуево поступил и что правда хотел бы мне помочь сейчас, ответить на любой вопрос.       А я смотрела на тебя и снова плакала, потому что понятия не имела, что могло бы сделать мне легче.       Ты согласился со мной поговорить, а я не знала, что хочу услышать. Я просто хотела, чтобы эта боль утихла, отступила хоть на мгновение, но и здесь у меня не получилось.       Ты был готов ответить на любой мой вопрос, но я не знала, что спросить.       Мой единственный вопрос – истошный крик, вырывающийся откуда-то из глубины замученной души. Он сжимает глотку, наполняя ее вкусом желчной горечи, растворяет окружающий мир в пелене слез. Он забивает нос, мешая дышать, и сушит кожу, заставляет веки тяжелеть от пролитых слез. Он состоит из двух простых слов: почему я?       Я повторила слово “почему” столько раз, что оно перестало иметь для меня всякий смысл. Смысл едва ли нашелся бы и в твоем ответе.       Ты украл у меня кусочек меня. Я едва решилась пустить тебя чуть дальше, чем остальных, а ты вцепился и выдрал с клочьями что-то дорогое, важное и сокровенное. Унес это с собой, вместе с ярко-розовым цветом волос, который я не могу вернуть себе, как бы не старалась. И я даже верю, что ты вовсе этого не хотел, но если признаваться честно, это ни разу не сделало мне легче.       Может быть, мне было бы гораздо легче, если бы ты правда был просто эгоистичным уродом. Я бы позлилась, поругалась и отболела бы. У меня были бы поводы навсегда выкинуть тебя из головы. Но ты поступал хуево исключительно из намерений сделать для меня лучше. Ты никогда не причинял мне боли намеренно.       Но видимо даже если боли не было суждено превратиться во взаимную любовь, она все равно нашла выход – в ненависти. От одного до другого так близко, но лишь потому что они слишком похожи, вовсе не противоположности. Я, кажется, правда тебя полюбила, и это было чем-то невероятным, даже пугающим, но очень сильным. И всю ту ненависть, в которую так уродливо обуглилась моя любовь, питает нечто похожее, ужасающе-яркое, такое же глубокое и свирепое.       Противоположность любви на самом деле – равнодушие. Я бы хотела испытывать к тебе равнодушие. Ничего к тебе не чувствовать.       Я бы хотела?       Мне так нужно именно этого и хотеть. Но в глубине души теплится только тупая, бессмысленная, абсолютно не имеющая под собой оснований надежда. Что все еще обязательно станет хорошо: с нами, с миром вокруг. Надежда на что-то хорошее рядом с тобой.       Я ее ненавижу       Я ненавижу себя.       За то, что когда ты снова стал мелькать на собраниях, я сижу в одной комнате с тобой, за одним столом, но у меня натурально не поворачивается в твою сторону шея ровно в тот нужный, подходящий момент. За то, что продолжаю упускать ту секунду, не находя в себе достаточно смелости, чтобы заговорить.       Я возвращаюсь после ужина в Норе домой и пялюсь в написанную твоим почерком заметку со формулой охранного заклинания как в ебаную глухую стену. Я очень хочу переболеть.       Я подружилась с этой агонией, чтобы она меня не сожрала. Я научилась с ней жить, вплела каждую навязчивую мысль в свою действительность. Теперь я давно уже не просто вспоминаю иногда, как хотелось бы вернуть то, что было когда-то – я постоянно живу, не переставая прокручивать в голове каждый взгляд, который помню, каждое слово, что ты мне когда-то говорил. Иногда мне кажется, что я сошла с ума, перестав различать, как сильно призрак твоего образа встроился в мою унылую повседневность, скрашивая выдумкой реальность.       Это агония, тихие конвульсии, и это худший их вид – когда они становятся настолько привычны, что ты учишься их не замечать, проживать с ними каждый свой вздох, день за днем, месяцами теша себя мыслью о том, что все может измениться, несбыточными надеждами и искусственными сценариями, которым, кажется, уже не суждено воплотиться в жизнь никогда.       Потому что в них так хорошо, если не думать. Они обнимают тебя, как скользкие водоросли, и тянут вниз за собой. В них можно спрятать все лишнее, можно забыть о ядовитых мыслях и собственной злости. Забыть, что я вовсе не обязана понимать и принимать все причины чужих поступков. Что мне не обязательно с пониманием относиться к тому, как кто-то пытался – как ты пытался – отвлечься от своей боли об меня.       Если придумать себе другой мир, в него можно сбежать, хотя бы ненадолго, пусть даже усугубляя все в будущем. И я бегу, но уже начинаю проигрывать,       Болеть тобой оказалось очень больно, но вообще-то, я наверняка могу с этим справиться, даже если я и не верю прямо сейчас в собственные слова.       Я тону, давно потеряв под ногами всякую опору.       Я достигну дна и оттолкнусь от него, или ты успеешь раньше протянуть мне руку и вытащить?