amor en multitud

      — Как думаешь, твою келью уже разнесли?       Валентин хмыкнул. После урока по землеописанию не получилось собраться привычной…компанией? Как вообще правильно называть то, что теперь он делит душу и постель одновременно с семью другими людьми? Любовный альянс? Гаийфский триумвират? В общем, не получалось, и совместными силами было принято решение, что они соберутся у Придда. Сам спрут вместе c Бласко отправились в библиотеку, искать какой-то видавший виды пыльный справочник, помнящий, очевидно, еще Гальтару. Конечно, там, между стеллажей, не обошлось без объятий и поцелуев, но были они тихие и ненапористые. В этом эти двое — их любовь спокойная и размеренная, без спешки и суеты. В конце концов, среди их любвеобильной компании хватало страстных людей.       — Буду уповать на создателя, что нет. Хотя, зная наших, надеяться бесполезно.       Дельгадо скопировал ухмылку, и Валентин слегка залип на изгибе пухлых губ. От знания, что эти губы умеют, по позвоночнику поднялась теплая волна. Не страсти, нет, а глухой и горячей нежности, так приятно греющей в холодных стенах Лаик.       Бласко, умничка, поймав направленный на него взгляд, понимающе фыркнул, повертел головой, проверяя отсутствие рядом других унаров и вездесущих «мышей», притянул Придда к себе за талию и проложил дорожку легких поцелуев от виска до щеки, ласково, так, что поджались кончики пальцев на ногах. Спрут протяжно выдохнул и всего на секунду прижался ближе, утыкаясь носом в родное плечо.       — Пойдем, Валентино, иначе на месте твоей кельи с большой долей вероятности останутся руины.       Валентин коротко хохотнул и заставил себя отлипнуть от такого привлекательного тела рядом. Если постоит так еще хотя бы секунду — точно с места больше не сдвинется. Уже у самой двери южанин пропускает его вперед, в шутливой манере вытянув руку в жесте «прошу». Сделав шутливый книксен, Придд отворил дверь, зашел и застыл на пороге. Вокруг его стола столпились все любимые разом, рассматривая какие-то бумаги, и возбужденно переговаривались:       — Норберт, точно про тебя, у тебя же родинка на ключице…       — Зеленые глаза… Это Арно…       — А я даже не думал, что у меня такой лоб выразительный…       О нет, только не говорите, что они читают именно то, о чем Валентин предпочел бы молчать. Ну нет, не может быть, чтобы он не убрал их в стол… Или может. Судорожный вздох привлек внимание унаров, и они разом подняли глаза на вошедшего. Ну всё, он попался. Резко развернувшись, Придд попытался было выскочить из кельи, но его опередил оклик Берто:       — Бласко, держи его!       Кэналлиец, скорее по инерции, тут же схватил неудавшегося беглеца в объятия, не давай ускользнуть и скрыться от позора. Тино трепыхнулся, попытался вырваться, но держали достаточно крепко, Леворукий бы побрал этих цепкоруких южан… Не имея возможности выбраться, спрут выбрал тактику своего гербового зверя: молчать и не реагировать. Хотя реакция, наоборот, пошла: щеки, скулы и уши залило багряным румянцем, и скорее всего, перешло пятнами на шею.       — Что там у вас? — спросил Дельгадо, и, не разжимая рук, пытался шагнуть ближе к столу.       — Мы нашли очень интересное чтиво. — ответил Арно, зашуршав одним из листков и любовно поглаживая края. Улыбка, которая при этом красовалась на лице Савиньяка, была, что ни на есть, блаженная. Придд сильнее вжался лицом в чужую грудь. Они видели, все видели… Сам виноват, надо ж было так проколоться и не убрать бумаги со стола.       — Вальхен… — Норберт отделился от общего стола и подошел к сплетенному комку у двери. Огромные руки бергера опустились на спрутьи плечи и потянул на себя, давая южанину возможность самому подойти к столу и посмотреть.       Отпустив пленника, Бласко поспешил к бумагам, заглянул и обомлел. Валентин писал. Писал про них. На листах то и дело встречались описания той или ной детали внешности каждого из них. В уголках проскальзывали строчки коротких стихотворений и начинающихся сонетов. Порой мелькали описания встреч, которые происходили еще до их союза. Для каждого из любовников у Валентина были отдельные листки, аккуратно сложенные и педантично перевязанные закладками разных цветов, где только достал? И всё это было полно такого огромного количества нежности и скользящих между строчками чувств, что читая, Бласко ощущал, словно его окунают в теплую ласковую воду.       Из груди поднялась такая всепоглощающая волна любви, что стало трудно дышать. Руки свело от желания тут же кинуться на спрута с объятиями, сжать до хруста костей и не отпускать, не отпускать уже никогда. Да можно ли было отпустить после всего прочитанного…       — Что же ты сразу не сказал, Iascín? — мягко произнес Ричард, не вставая из-за стола и продолжая разглядывать написанные на бумаге строчки. В уголках глаз у надорца блестели слезы. Он никогда в жизни не читал о себе ласковых и любящих слов. Дома, в холодном Надоре, матушка была скупа на нежности, а редкие совместные моменты с сестрами не приносили и половины тех чувств, что сейчас обрушились водопадом со страниц. Дик сентиментально шмыгнул носом.       — Я…я… — спрут заикался, стараясь справиться с приливом смущения, но явно не преуспевая в этом. Судя по реакции остальных, его вирши восприняли вполне положительно. Это ведь хорошо, да? Кажется, он произнес последние слова вслух, потому что Паоло тут же вскинулся, от волнения переходя на родной кэннали:       — Тино, ты что! Да это же просто…admirablemente! Cariarra, no tengo palabras para describir cómo me siento ahora.       Притихшего Придда тут же «пустили по рукам». Каждый вознамерился покрыть его как можно большим количество поцелуев и как можно крепче сжать в объятиях. К концу зацелованный и разомлевший спрут уже ойкал от боли в ребрах, но был просто до одурения счастлив. Всё таки стоило поблагодарить себя за забывчивость.