Song of the stars

Song of the stars — Mirabai Ceiba

В переулке, образованном стенами двух почти разрушенных домов на самом краю островной свалки, лежало тело. Юстасс дважды обошёл его, наклонился, осмотрел бока, а потом со всего размаху пнул в голень. От неожиданности мужчина сел, и треуголка, до этого закрывающая его лицо, упала на высушенную, растрескавшуюся землю. На Юстасса смотрели совершенно ошарашенные глаза. Рыжеволосый мальчишка зло усмехнулся, разводной ключ опасно поблескивал в руке, а лицо, казалось, навсегда перепачкалось в машинном масле. — Проваливай! Иначе я расскажу Блюграссу, что ты дрыхнешь на его территории! Не то чтобы он действительно собирался это сделать, сунься он к нему и его банде — получил бы первым, но ведь должна быть от существования долговязого хоть какая-то польза? Юстасс скривился и почесал нос, ещё сильнее размазывая машинное масло. Ещё не проснувшийся пират массировал обвязанный красной банданой затылок и пытался строить логические цепочки с грацией выброшенной на берег каракатицы. — А если это его территория, то ты разве можешь здесь находиться? — страдальчески протянул он. В пресловутый затылок будто гвоздь вбили. Возможно, испытанные Юстассом чувства отразились на его лице, потому что пират усмехнулся, хитро сощурился и продолжил, даже убрав руку от головы: — Может, это мне тебя сдать? Юстасс нахмурился и сплюнул себе под ноги. Рыжие вихры торчали во все стороны и только старые, видно, найденные где-то здесь гоглы не давали им падать на глаза. Пират тем временем, убедившись, что перед ним просто мальчишка, расслабился и притянул к себе колено, положив на него щёку. — Тебя тут, похоже, не очень любят, — он кивнул на видневшиеся сквозь посеревшую от времени майку синяки. И, главное, улыбался, добродушно так, ещё и глазами. — Подумаешь, — мальчик смущенно фыркнул, отчаянно стараясь держать лицо, — со старой водонапорной башни навернулся. А потом перемнулся с ноги на ногу. И крепче сжал ключ. — Ладно, не собираюсь я тебя сдавать, — пират всё ещё улыбался, но уже смотрел на него с какой-то грустью, — давай лучше фокус покажу. — А ты умеешь? — тихо, с сомнением спросил Юстасс. — Конечно, я вырос с настоящим клоуном, — тот снова улыбнулся, но уже куда-то в себя, — мне только нужна бутылка… Принесешь? — Только с ромом, — бросил он уже куда-то рванувшему мальчику, и на его непонимающий взгляд добавил: — Иначе не получится. Юстасс убежал, а пират снова лёг, прикрыв лицо треуголкой. Где-то заходило солнце, ветер приносил с собой запах моря, кто-то смеялся, кто-то плакал, а кто-то, может быть, находился на пути к величавшему сокровищу в мире. Но всё это было не здесь, не с ним. Мальчишка вернулся часа через пол с полной бутылкой рома. Дешёвой и, наверняка, какого-нибудь местного разлива. Пират улыбнулся своей привычной печальной улыбкой, а может это глаза у него были печальные, взмахнул рукой — смотри мол, и, ловким движением вскрыв бутылку, присосался к горлу так, что кадык заходил ходуном, а с уголка губы потекла капля, скрываясь где-то под рубашкой. Юстасс смотрел на него удивленно, будто не веря, а мужчина разразился хриплым, немного икающим смехом. — Ублюдок! — Юстасс кинулся на него, размахивая маленькими кулаками. Пират уже катался по земле, а из глаз выступали слёзы. — Акха-ха… Видел бы ты своё лицо!.. ау... — Юстасс пнул пирата по лицу и тот дёрнул его вниз. Мальчишка молотил безотчетно: шея, грудь, спина, пару раз попадал по кадыку или по уху, вызывая возмущенные стоны, а пират всё продолжал смеяться, удерживая Юстасса подальше от своего лица. Но вдруг вокруг будто остановилось время. Наступила тишина. Пахло гниющим железом и надвигающимся дождём. Пират вымученно досмеялся, на лицо наползла привычная для него грустная улыбка, а Юстасс с удивлением обнаружил, что сидит у него на груди. Первым оправился мальчик, он встал возле головы мужчины, скрестил руки на груди и сердито посмотрел на него: — Ты должен мне сорок пять белли. Пират усмехнулся, похлопал себя по карманам и вывернул их совершенно пустое нутро: — У меня нет денег, иначе стал бы я дурить малолетку. — Тогда отдашь натурой! — всё ещё хмурый мальчик топнул ногой возле его лица, но пират, приподнявшийся на локте, даже не заметил этого, вместо всматриваясь ему в глаза. — Ты точно знаешь, что это такое? — Эй, конечно, я знаю, — мальчик упёр руки в бока и наклонился над пиратом, — они разговаривают и куда-то ходят. — Да, ты действительно взрослый, — протянул пират, и Юстасс даже как-то подбоченился. — Ладно, пойдем с тобой куда-нибудь, только до грозы, — мужчина лениво поднялся, захватив с собой пустую бутылку, приложился к ней, ловя последние капли и бросил через плечо Юстассу: — Разве у тебя нет друзей или кого-то такого, чтобы гулять с тобой? *** Они вышли к набережной. Мальчишка шёл впереди, а пират лениво плёлся следом. Из ярких ларьков лилась музыка, пахло уличной едой и морем. Юстасс периодически смотрел туда, долго смотрел, затяжно, потом хмурился, резко отводил взгляд и начинал говорить в два раза быстрее. Он рассказывал о каких-то местах этого чёртового острова, название которых мужчина даже не потрудился запомнить, о каких-то своих детских встречах и знакомых. Не то чтобы пират его особо слушал. — Эй, малец, может быть, к пляжу спустимся? Мне надоело ходить туда-сюда, — пират опёрся на перила и запрокинул бутылку, пытаясь просунуть туда язык и облизать горлышко изнутри. Его взгляд скользнул по снова смотрящему на другую сторону улицы Юстассу. — Ну давай же, там море, песок, — Рэкхэм широко улыбнулся, и в этом жесте не было ничего от недавней тоски. — Ненавижу море, — фыркнул Юстасс. Пират перестал улыбаться и пожал плечами, готовясь вернуться к бутылке. — Там умерли мои родители. Бриз неприятно кусал поясницу. — Н-да, — мужчина похлопал себя по бедрам, сожалея, что обчищать карманы среди них троих умел только Багз. — Знаешь, нельзя ненавидеть море, — тихо сказал он, — его можно бояться, можно любить, можно быть к нему равнодушным, но не ненавидеть. Юстасс покраснел от возмущения и с вызовом посмотрел на него. — Ты запрещаешь мне это? Пьяница со свалки? — Я покажу тебе почему, — не обращая внимания на крики, Рэкхэм подхватил мальчишку одной рукой и перелез через перила. За ними, вдоль всей набережной тянулась узкая горная тропинка с многочисленными полуобвалившимися спусками, когда-то протоптанными по выжженной солнцем траве. Возможно, лет через пятьдесят этот песчаник и обрушится в морскую бездну, но Рэкхэм слишком много знал, чтобы думать, что этот мир проживёт так долго. Мальчишка всё-таки укусил его, и пират перехватил его по-другому, зажав под мышкой, как не особо тяжёлый тюк. Юстасс бранился, покраснев и сровнявшись по цвету со своими волосами. А потом резко замолчал, когда они прыгали через особо узкое место, на некоторое время просто обвиснув в руке пирата. Под ногами неприятно хрустел песок. Изредка им попадались кривые, узловатые деревца, рискнувшие вырасти на этой безжизненной песчано-известняковой почве. С одного из них Рэкхэм сорвал лист и положил в рот. Над морем под угасающий бриз галдели чайки, уже выплывали на ночную рыбалку маленькие лодки рыбаков. Они пришли на одинокий утёс, скрытый от набережной зарослями кипарисов и какого-то мелкого кустарника. Внизу лежала куча острых даже на вид камней, омываемых беснующимися прибрежными волнами. Пират подошёл к самому краю, сел, скрестив ноги по-турецки и уставившись в самую даль. Тёмные иссиня-серые облака будто бы настигали заходящее солнце. Горизонт расплывался в мути дождя, а по морю будто бы шла пылающая дорога. — Я расскажу тебе историю о самом свободном человеке на свете. Он смотрел прямо на заходящее солнце, и лучи будто вырубали из камня его молодое задумчивое лицо. — Его сердце было отдано морю. Все наши сердца отданы морю. Слова прозвучали будто эхо. И ветер тоже шептал их. Юстасс смотрел на лицо пирата, тепло, загадочно улыбающегося. На блестящие в закатных лучах серые глаза и на развевающиеся от ветра волосы. Он казался действительно счастливым. — Когда-то давно, когда ещё в море не ринулись тысячи идиотов, по волнам далекого восточного моря на старой рыбацкой лодке плавали два пирата. Наверное, тогда их нельзя было назвать пиратами, просто два юноши, ринувшиеся в море в поисках свободы и приключений. В одной из драк бесславно погиб компас и… — он замолчал, повернувшись к Юстассу, и его взгляд стал серьёзным: — Не вздумай, никогда не вздумай плыть даже по обычному морю без навигатора! — И не собирался, — мальчик беззаботно улыбнулся и закинул руки за голову, подставляя лицо ветру. Рэкхэм вздохнул, его лицо снова приняло то расслабленно-мечтательное выражение, он отвернулся к горизонту и продолжил: — Через несколько дней, состоящих из попыток приманить на остатки галет чаек и поймать на них хоть что-нибудь в море… потому что единожды попробовав чайку, ты поймёшь, почему их никто не ест, — он скривился, будто вспоминая это вкус. — Словом, земля всё же показалась на горизонте, и до одури счастливые капитан и первый помощник налегли на вёсла так, что какая-нибудь регата им бы точно позавидовала. — Остров с первого взгляда был обычным, со второго тоже, но демоны никогда не носят масок, потому что выглядят людьми, — пират замолчал, хмуро вглядываясь в даль. Чайки продолжали кричать над волнами. — А некоторые люди намного хуже демонов, — добавил он куда-то для себя. Ветер принёс запах соли, будто бы возвращая мужчину в настоящее. — На песчаных островах, похожих на райские уголки, с пальмами, рифами и целыми джунглями никогда невиданных фруктов всегда уже кто-то живёт. Или это настолько отдаленное место, что ты будешь долго сходить там с ума от одиночества, и тогда ты будешь тем, кто там живёт. — Остров, как и любой другой рай, оказался обитаем. Их вырубили, связали и оставили в главном храме, дожидаться жертвоприношения в честь какого-то местного бога рассвета. Но туземцы совершили ошибку — они оставили их в храме полном сокровищ. Капитан перегрыз верёвку на своём первом помощнике. Местные делали верёвки сами, из какого-то растения, и точно недооценили желание двоих моряков жить и их умение жевать всякую безвкусную дрянь, — мужчина усмехнулся. — В свою очередь тот, уже свободный, нашёл какой-то позолоченный кинжал, перерезал верёвки на своём капитане и, перехватив с собой всё, что влезало в карманы, и парочку золотых идолов, они со всех ног рванули к своей лодке. Пират замолчал, задумчиво разглядывая костяшку указательного пальца. Он потёр её, надавил и, попытавшись сдвинуть, скривился. Горизонт, всё заполнявшийся тучами, разрезала вспышка молнии, где-то вдали пророкотал гром. Рэкхэм со вздохом поднялся и пошёл в сторону кустов. — Эй, куда ты? — мальчишка растерянно провожал его взглядом. — Мы договаривались до грозы, — пират надел треуголку обратно, скрывая глаза. — Ты придёшь снова? Он не хотел смотреть на лицо мальчишки, но ничего не мог поделать с голосом. Что-то сжалось там, где, как считал Роджер, было его сердце. — Если ты принесёшь ром. *** Они ходили так почти каждый вечер. И всё зависело от того, насколько быстро кончалась бутылка. Иногда он заглатывал почти всё сразу. Его глаза плясали шальным огнём, он много смеялся, зарываясь рукой Юстассу в волосы, и в его словах оживало множество весёлых или, как в первый раз, хотя бы интересных историй. Иногда он пил вдумчиво, растягивая ром чуть ли не на часы, и всё было лучше, чем это. Мужчина бормотал что-то, что невозможно было связать, говорил с кем-то, кого здесь быть не могло и кто, скорее всего, давно умер, рассеянно трепал Юстасса по голове и всё смотрел вдаль. В такие дни он не рассказывал — вспоминал, и лучше бы он этого не делал, ведь его воспоминания… они были не из эры пиратских мечтаний. Первый помощник сам себя продавал в рабство, штурман искал смысл на дне бутылки, доктор был лишь ворчливым стариком с маяка. Где-то там остался сваренный заживо самурай. А от пустого, безжизненного «капитан» хотелось вскрыть вены или пустить пулю в висок, столько в нём было тоски. Потом его взгляд увязал где-то в дали горизонта, и это точно было не заходящее солнце. А когда он подходил к краю обрыва и долго стоял неподвижно, Юстасс мог бы поспорить, что на этот раз он смотрел ниже. Всё всегда заканчивалось резко, вот он смотрит, смотрит, а потом вздрагивает будто от самого себя и оглядывается вокруг удивлённо, будто не веря. Потом его взгляд находил Юстасса, и мужчина снова улыбался своей добро-грустной улыбкой и трепал его по волосам. В такие дни они всегда шли через рынок. Пират покупал ещё одну бутылку рома и равнодушно оплачивал подсунутые Юстассом сладости. Мальчик любил их, и данго любил, и икаяки, но было что-то до тошноты страшное в кататоническом состоянии пирата. Поэтому всё было лучше, чем медленно. *** Однажды он принёс ему еду: несколько яблок, сливы и две ещё свежие булки. Пират снова улыбнулся своей непонятной улыбкой, потрепал его по голове — он вообще испытывал какую-то странную тягу к этому жесту — и сказал: — Ешь сам, малыш. И Юстасс не возражал: закон улиц утверждал, что если ты отказываешься от еды, то это только твои проблемы. Лишь в голове поселилась мысль принести завтра побольше. Он не принёс. Лавочник, взбесившийся от наглости уличного мальчишки, погнался за ним — впрочем, так ни разу и не попав по Юстассу. Руку и то рассекла арматурина, возле которой он споткнулся. Но ром был с ним. Юстасс вообще редко когда не приносил ром. Еду всё равно где-нибудь можно было найти, спереть не у одного, так у другого на рынке. Всегда была помойка, баки за рестораном, жалостливые жители, поэтому мальчишка никогда особо не дрался за еду. За ром же он был готов драться как за собственную жизнь. Потому что, несмотря на всю свою расположенность к нему, пират никогда ничего не рассказывал без рома. Он разводил костёр, позволял Юстассу спать, прижавшись к себе — ночи в Саут Блю были холодные, гадливо так холодные, вроде просто свежий ветерок дует, а наутро просыпаешься охрипший весь и будто катком проехались — или устраиваться на коленях. Иногда, если его сильно достать, даже говорил что-то про созвездия. Но это было не то. Они не шли гулять, и он не прикасался к своей мечте. Поэтому сейчас мальчишка гордо стоял, ухмыляясь и держа в окровавленной руке пузатую бутылку. Пират вздохнул, по-доброму улыбнулся и притянул его к себе, рассматривая рану — неопасную, хоть и с виднеющимся сухожилием. Он подтянул руку поближе к себе и присосался к ране, словно пиявка, заработав возмущенные крики Юстасса. — Что ты творишь, старый пёс?! Не обращая внимания, мужчина сплюнул смешанную с кровью грязь и плеснул на рану ром, открыв новый поток криков, возмущения и шипения. Всё ещё держа мальчишку, он вцепился зубами в волановый манжет своей потёртой рубашки и дёрнул его свободной рукой. Манжет оторвался и был быстро перевязан вокруг ладони Юстасса. Наконец, почувствовав свободу, мальчишка отскочил и сердито уставился на сидящего на земле пирата, в данный момент допивающего бутылку чуть ли не до половины. Еле слышное, раздраженно буркнутое «спасибо» будто бы принёс ветер. Мужчина едва заметно кивнул головой и, поднявшись, зашагал своей морской, пьяной походкой в сторону набережной. И Юстасс пошёл за ним. А вечно торчащие вверх вихры неприятно упали на глаза от чужой руки. Но он почему-то улыбался. ***

Единственным минусом южного моря было то, что если тут лило, то лило как из ведра.

Вокруг грохотал гром. И от ветра стучала жесть навеса. — Мальчишка, — обронил он. Юстасс стоял прямо перед ним весь вымокший, сжимая в руке бутылку рома с размокшей этикеткой. Рэкхэм сидел под открытым небом, с него ручьём текла вода, а из треуголки можно было пить. — Может мы… — протянул Юстасс, но тут же был перебит. — Ты видишь, что творится вокруг? — устало произнёс пират. — Иди к костру. Я сейчас. Мальчик нехотя поплелся под навес, слишком маленький для двух человек, и подсел поближе к огню, подбросив туда парочку сучьев. В его убежище тоже были и ветки, и керосин, вот только тут огонь почему-то ощущался теплее. Отблески костра играли причудливыми тенями, и в их свете лежащее вокруг ржавое железо, казалось, истекало кровью. Капли гулко барабанили по валявшемуся вокруг мусору. И сквозь дождь слышался металлический лязг. Пират притащил с собой несколько арматурин и большой, лишь слегка гнутый лист жести. А ещё он был совершенно босой. Он и уходил босой — сапоги стояли тут же, совершенно сухие. И мальчик вздыхает, смиряясь с этим, как смирялся с пустыми глазами пирата и с тем, что тот умрёт с улыбкой на лице. Шумел, завывая, ветер, и ему почему-то хотелось кричать вместе с ним. Рэкхэм легко втыкает кусок арматуры в стену, и Юстасс вздрагивает, впервые боясь силы этого человека. Впоследствии он предпочитает думать, что в ту ночь просто было холоднее обычного, а цемент раскрошился от времени. Казалось, будто в эту грозу к пирату вернулось что-то, что он не мог описать. Под этим ливнем, мокрый, с липнувшими к телу рубашкой и волосами, он был более живым, чем во все солнечные дни, расправивший плечи, с твёрдой походкой и силой втыкать металлические пруты в камень. Будто древнее чудовище, чьё сердце бьётся в такт шторму. Много лет спустя он узнает, что этого человека называли «Морской бурей». А сейчас он внимательно вглядывается в его шею в поисках жабр, но находит лишь застарелый, почти слившийся с кожей шрам. К счастью, тогда он ещё не знал, что оставляет такие. Рэкхэм снова уходит и возвращается под навес, прикатив с собой две проржавевшие железные бочки. Они долго сидят на них перед костром, пытаясь хоть немного высохнуть, и пират рассказывает что-то из своего прошлого, потягивая ром. Юстасс не помнил, о чём он говорил, не помнил и как мужчина, закончив рассказывать, лег на какую-то кучу хлама и закинул ноги на бочку. Костёр догорал. А в памяти отложились лишь его глубокий голос, доносившийся сквозь полусон, безумно горячая грудь, к которой он прижимался, и теплая рука, держащая его. *** В тот день в городе был карнавал. Они шли с набережной, Юстасс задумчиво жевал икаяки, а у Рэкхэма снова были пустые глаза. Он сделал глоток из второй бутылки и уже собирался повернуть в сторону свалки, как сзади прозвучал немного надтреснутый голос. — Пожалуйста. Взгляд пустых глаз был обращен прямо на Юстасса, но смотрел явно далеко в прошлое. «Что?» — прозвучало тихо, будто из губ мертвеца. — Давай останемся. Рэкхэм смотрел сквозь него, видя лишь ярко-рыжее пятно волос, но что-то в его голосе снова заставило мужчину согласиться. И на лицо мальчика выползла неуверенная улыбка. Но угасла уже через несколько шагов. Почему-то Юстасс помнил это место весёлым. Давным-давно, когда кто-то важный для него был жив. Он помнил улыбки. И смех. Но сейчас смеяться не хотелось. Не рядом с пиратом. Мёртвым и одновременно почему-то живым. Будто что-то тягучее заполняло его, одновременно легкое и тяжелое. И сковывало. Тоска. Вокруг играли ярко краски, светились гирлянды, люди веселились и танцевали, а они шли сквозь всё это. Невыносимым островком скорби. — Иди, — будто выдавил из себя мужчина, кивнув на собравшуюся вокруг чего-то толпу, — я подожду тебя. А на губах расплылась жутко-страдальческая улыбка И Юстасс посмотрел туда, тоскливо и затяжно, как всегда, и легонько покачал головой. — Пойдём, здесь скучно. Пират лишь пожал плечами и снова приложился к бутылке, развернувшись в сторону свалки. И, наверное, даже не заметил, как маленькая рука вцепилась ему в единственный оставшийся манжет. *** Он сидел, прислонившись спиной к стене. Треуголка привычно скрывала его глаза, а на губах держалась горькая, блаженная улыбка. Юстасс настороженно остановился в нескольких шагах от него. Едва уловимый запах запёкшейся крови доносился до него вместе со свежим вечерним ветром. Что-то неведомое сковало его тело, не давая подойти ближе. Хотелось по-детски всхлипнуть, но он сдержался. На лице поселилось слишком серьезное для ребёнка выражение, и в глазах блеснула будущая сталь. В том, что находилось перед ним не было ничего необычного. В конце концов Юстасс знал, как умирают такие люди. Он сделал неуверенный шаг вперёд, а потом ещё один. Ветер трепал вылезающие из-под треуголки чёрные волосы. Наверное, они бы щекотали лицо или что-то подобное. С громким звоном из детской руки выпала бутылка рома. Он подошёл ближе и по-хозяйски залез трупу на колени, приложив руку к его груди. Оставалось проверить ещё кое-что. Юстасс удивился, когда понял, что не может разобрать ни тишины, ни такого желанного стука. Его тело сотрясалось в рыданиях, собственные крики слышались будто сквозь воду, а руки давно не лежали на груди пирата, судорожно вцепившись ему в воротник. А потом его губы прошептали: — Не умирай, пожалуйста не умирай. Вернее, это он думал, что прошептал. Наверное, всё-таки это было криком. А потом, наплевав на всё, Юстасс, именно Юстасс, а не его тело, бросился мужчине на шею и заголосил как резанная псина. Он чувствовал горячие слезы на своих щеках, и как ещё тёплая кожа пирата становится мокрой от размазанных слюней и соплей. Наконец ему на плечо, будто не осознавая саму себя, легла рука. Лишь глянув на лицо, больше не искажённое улыбкой, и пустые печальные глаза, Юстасс отшатнулся и зашёлся непрекращающимся кашлем. Рука притянула его к себе, и из приоткрытых губ пирата вырвалось едва слышное: — Дыши. Юстасс уткнулся носом в его ключицу. Пахло землёй и смертью. Голос дрожал, но он всё продолжал повторять. В волосы вяло зарывалась рука, вторая бессильным грузом легла на спину, ощущаясь всё-таки живым теплом. Медленно наступала темнота. *** Юстасс проснулся от бьющего в лицо ветра и оцепенел. Под ним, сияя в закатном зареве золотыми отблесками, простиралось море. Уже потом он заметил крепко прижимающие его к себе руки и огромные чёрные крылья, растущие из спины пирата. И огромные, похожие на кандалы, старые ожоги на запястьях. Но мужчина был жив, а остальное не имело значения. И он закричал. И крик разносился на многие мили закатного неба. А сзади раздавался слишком свободный, слишком искренний для того человека смех. Юстасс улыбнулся и, вцепившись в держащую его руку, спросил: — Как такое возможно? — Дьявольский фрукт, мифический зоан демона или что-то такое. До этого дня он думал, что фрукты — это всего лишь легенда. Но они скользили по закатному небу и на горизонте пылал малиновый шар солнца. Возможно, так ощущается настоящая свобода. Вдали показался остров, и они нырнули прямо к воде, так что её можно было коснуться рукой. И всё это время с его лица не слезала улыбка. В пару взмахов огромных кожистых крыльев с мелкими пушистыми перьями по верхнему гребню мужчина поднялся на высоту скрытой зарослями скалы и легко спрыгнул на неё. Мальчишка тут же спустился с его рук, лишь на секунду задержавшись, провожая будто истлевающие в рассветном мареве крылья. Тихо шумели листья под слабым дуновением ветра. Лицо пирата приняло одно из болезненных для Юстасса выражений, а голос стал вкрадчивым и надломленным. — Ты ведь мне поможешь? И только сейчас, по лихорадочному огню в глазах он заметил, что пират чертовски пьян. — Хорошо. А что ещё он мог сказать? Они вышли к заброшенному дому, когда-то крепкому, но давно покинутому. За ним были две могилы: одна большая, а вторая маленькая, будто детская. Не новые, а будто недавно разрытые и засыпанные вновь. Только потом он заметил чуть в отдалении третью яму с кучей вытащенной на поверхность земли и воткнутую туда лопату. И три полных бутылки рома, стоящие рядом. Голос пирата прозвучал отрывисто. — Когда-то это был дом моего капитана, — мужчина подошёл к свежей могиле и открыл первую бутылку. — Его казнили много лет назад. Рэкхэм отпил почти половину. — Но я искал, искал его жену и сына, — пират замолчал, вглядываясь в землю, — не только я искал. Этот остров — огромная могила беременных женщин и ещё не рожденных детей. Он горько запрокинул голову, залпом допивая бутылку, и взял следующую. — Они убивали всех, кто не мог доказать, что Роджер не был отцом их ребёнка, — глаза Юстасса расширились от удивления, когда прозвучало даже ему знакомое имя. — Но она что-то сделала, — пробормотал он в каком-то пьяном возбуждении, — чёртовы Ди, их всегда было трудно убить, — Рэкхэм то ли истерически хохотнул, то ли икнул и присосался к бутылке, допивая её до дна. — Представляешь, — мужчина посмотрел на него счастливо-остекленевшим взглядом и сказал на выдохе, — сын моего капитана жив. И сел на самый край, открывая последнюю бутылку. — Значит мне больше не нужно жить. Он сказал это просто. Со своей добро-печальной улыбкой, смотря Юстассу прямо в глаза. — Нет! — мальчишка кинулся на него и со всей силы вцепился в вырез рубашки, — Чёртов ублюдок! Решил бросить меня? А Рэкхэм всё смотрел на него, не обращая внимания на слабые детские удары встряхнуть его. И в последний раз провёл ему рукой по волосам. — Пожалуйста. Юстасс всхлипнул, обняв пирата за шею. В конце концов он знал людей с такими глазами. И что с ними происходит в конце. — Спасибо. Он хотел запомнить его таким, с тёплой улыбкой и тёплым взглядом. Пират допил оставшийся ром и спрыгнул вниз, а Юстасс изо всех сил сдерживал слёзы. *** Первая горсть земли упала глухо, пачкая рубашку и осыпаясь песком. Он начал с ног, потому что так было легче, потому что тогда всё ещё существовал шанс, что мужчина сможет передумать. Но пират лишь улыбался, лёжа на боку и будто бы специально отводя от мальчика взгляд. И когда первые комья земли упали на лицо, он не сдвинулся с места. Даже не фыркнул, хотя она точно попала в рот. И в глаза. Вокруг стояла электрическая тишина начинающейся грозы, и её разрывали лишь тщательно сдавливаемые всхлипы. Солнце, тонущее в море, окрасило воду в цвет ржавчины. Или крови. В черноте земли уже белело лишь плечо. А потом она начала осыпаться, потому живые не могут просто взять и не дышать. Юстасс видел, как рвано вздымается открывшаяся грудь. Как дергалась нога. И как окостенело свело руку. А потом всё затихло. И он завыл. Непонятно откуда налетели тучи, ветер прижимал деревья к трижды проклятой земле, молнии, казалось, хотели разделить небо надвое. А он кидал землю и всё не мог сдержать рыданий. И буря, казалось, рыдала вместе с ним. Раздался ужасающий раскат грома, но Юстасс его не услышал. Он в принципе ничего не слышал кроме своих воплей, но видел, как сильнее обычного зашевелилась земля. Рэкхэм в два прыжка вылетел из могилы, судорожно глотая воздух. Его выворачивало ромом и землёй, а рыдающий Юстасс обнимал со спины. — Прости, пожалуйста прости. Я не должен был этого делать, — судорожно бормотал мужчина, прижав к себе голову мальчика и пытаясь его хоть как-то успокоить. От него отчётливо пахло спиртом, желчью и землёй.  А Юстасс всё рыдал, перебравшись на руки и уткнувшись в шею пирата. И никто из них не обращал внимания на дождь. Пират встал, поудобнее перехватив вцепившегося в него мальчишку, и пошёл в заросли, ведущие к утёсу, а ребёнок у него на руках всё выл и выл. Море бесновалось, было чёрным и наверняка холодным, как недавняя земля. Лишь услышав шум бьющихся волн, Юстасс отлип от шеи пирата и вгляделся в непроглядную серость горизонта. Ветер неприятно холодил дорожки от недавних слёз. Из-за спины пирата с противным чавканьем выросли крылья. — Я отнесу тебя домой и уйду. Никогда никому не говори, что видел меня. Небо разрезала ослепительная вспышка молнии, и он оттолкнулся. Почему-то в бурю они летели быстрее, ветер подгонял их, закладывая уши. Но для Юстасса существовали лишь держащие его руки. К их утёсу они добрались лишь к ночи. Лунной, безоблачной и совершенно тихой. Рэкхэм бережно спустил его на крошащийся песчаник и сел на корточки, смотря ему прямо в глаза. — Я вернусь. Обещаю, — его голос дрогнул. Они оба знали, что это ложь, но мальчишка всё равно протёр глаза и по-взрослому кивнул. А пират подошёл к краю, бросил прощальную улыбку и всё-таки спрыгнул вниз. Но сейчас с ним были крылья, и падение было лишь способом взлететь. И Юстасс ещё долго наблюдал как в лунном свете удаляется стремительная тень. *** Его улыбка… он понял её намного позже. Сломанная, печальная улыбка. Так улыбается человек, смирившейся со своей болью. Так улыбается почему-то ещё живой мертвец. И больше всего его страшило заиметь такую же. — Слышишь, Киллер, я никогда не хочу сожалеть! Рыжеволосый мужчина стоял на совсем другом утёсе. Базальт почернел от дождя, а вокруг бесновалась буря, и с ней хотелось кричать, как в детстве, и, возможно, услышать знакомый голос в ответ. — Мы отплываем! — Есть, капитан. ***