У каждого путешествия есть конец

Бумага, такая мягкая и податливая, но с такими жесткими и острыми словами, сминающаяся под натиском пальцев, привыкших держать в руках кларнет или поправлять жабо. Они слишком слабы сейчас, чтобы порвать лист, да и зачем, если подумать, ведь этот листок – последнее, что осталось от дружбы и вообще каких-либо связей с очень дорогим человеком. Было только одно но: несмотря на свою многовековую мудрость, Макс, мерзлоту в душе которого, называемую затянувшейся на столетия депрессией, пробило еще лет двести назад светлое чувство влюбленности. Но гордость и зависть взяли верх, и вот они – бесконечные соревнования «о лучшем кларнетисте», несогласия, ядовитые и колкие фразочки, причем именно тогда, когда «да» и «люблю» хотелось кричать сильнее всего. И ведь этот несносный и невыносимый, хотя на самом деле бесконечно обожаемый где-то глубоко в душе, господин сам только поддерживал эту игру, лишь радуясь каждому недовольному вздоху Макса. «Он меня, конечно, не любил. Безусловно.» - Коппелла старается хмуриться, дабы успокоить опускающиеся подрагивающие губы. – «Никакой любви быть и не могло. Ему слишком нравилась эта игра: проводить много времени со мной, но только чтобы в очередной раз уязвить или подшутить. Каждый раз. Всегда. Почему не над Бастилем? Он слуга, он бы стерпел.» Горевать ему было уже поздно. Те самые строки, выбившие кларнетиста из привычной колеи легкой меланхолии и столкнувшие в бездну отчаяния и море слез, гласили: «Каждое путешествие имеет конец. Наши с Вами пути, дражайший господин Коппелла, расходятся прямо сейчас. К моему большому сожалению и Вашей, вероятно, не меньшей радости, я вынужден покинуть наше поместье, оставив место для кого-то более Вам приятного. Я не считаю более полезным, в первую очередь для себя, находиться рядом. Не сочтите мои слова личной обидой, как бы я ни хотел на самом деле обидеть Вас, однако я действительно предпочел бы больше покоя и понимания, посему мы с Вами более не увидимся. Не буду ни за что благодарить, только лишь пожелать: радуйтесь, господин Коппелла. Навсегда не Ваш Ле Комте Каспар» Коппелла оторвал взгляд от злополучного письма и посмотрел вперед, на закатывающееся за горизонт солнце. Его подсознание начинает рисовать внезапно появившегося перед носом Каспара, который в очередной раз смерит его надменным и несколько злорадным, но удивительно добрым озорным взглядом, а приятный бархатный бас произнесёт укоризненно, но как-то особенно, словно…любя: «Вы поверили, господин Коппелла? Очередная моя победа, и доказательство, что я лучше во всём, не только лишь в игре на кларнете, но и в шутках. Вам ещё стоит многому научиться. Но Вы, конечно, со мной не согласитесь. И я не собираюсь оставлять этот дом, пока не докажу Вам свою правоту, как бы Вам того ни хотелось.» Но ничего такого не произошло. Взгляд встретило слепящее солнце, своими острыми лучами заставившее слезы из глаз Макса течь самостоятельно, от болезненной жгучести. Он зажмурился, но этот влажный блестящий взгляд остался, обращенный уже к сырой землистой тропе с маленькими серыми камушками под ногами. «Зачем мне это письмо? Всё равно все и так узнали о Вашем уходе, Ле Комте! Мне такой жестокой чести не нужно. Это невыносимо. Вы всегда стремились причинить мне только боль, всегда оставались рядом, будто преследовали, как жертву, чтобы в очередной раз нанести удар. И, уходя, решили, видимо, добить. Это грубо! И знаете что….» Поток мыслей кларнетиста был прерван тихим учтивым голосом дворецкого, незаметно подошедшего за спиной. «Господин Коппелла, Вы в порядке?» Ещё и его не хватало! Макс нахмурил брови и стиснул зубы сильнее. Вот, Бастиль, вечно путается под ногами и неуклюже роняет столовые приборы, хотя который год уже служит. «Но Вы, Ле Комте, его обожали! Никогда не говорили ему плохого слова! Хотя от этого бастарда совершенно никакой пользы! Но Вы его обнимали, и были добры, счастливы рядом! А мои подарки, мои прекрасные драгоценные Венерины Мухоловки, прятали куда-то и морили голодом, хотя сами выращивали прекрасные цветы и провизию, так заботились о них! Я чем Вашу немилость, Ле Комте, заслужил?» Голос Бастиля раздался снова, но на этот раз ближе. Макс тяжело вздохнул и резко обернулся, причем настолько внезапно, что каммердинер испуганно вздрогнул и отошел на шаг назад. «Всё в порядке, Бастиль. Но я не звал тебя. Что опять случилось?» - письмо всё таки оказалось смято в руке. Дворецкий виновато потупил взгляд и опустил голову. Его руки, несмело дрожа, протянули Максу конверт с одной простой надписью: «Господину Максу Коппелле». «Извините, Господин Коппелла. Я заканчивал уборку в покоях, раннее принадлежавших господину Ле Комте Каспару, и обнаружил данную записку. Здесь Ваше имя, так что я подумал, что обязан отдать её Вам.» Он застыл в этой неестественной испуганной позе подчинения, держа письмо за самый кончик, чтобы оказать меньшее сопротивление, когда Коппелла начнёт забирать найденное. И он забрал, вздохнув. Может, зря огрызался? «Спасибо, Бастиль. Я ознакомлюсь. А ты иди отдохни лучше. И не мешайся.» - извиняться Макс умел только так. Конверт был быстро развернут. И там, неудивительно, ещё одно письмо. Но то, какого Коппелла ещё не видел. Оно пахнет сухими цветами. Весь конверт заполнен их лепестками. «Дорогой Господин Коппелла, Это письмо я никогда не отдам Вам лично. Я спрячу его так же далеко, как прячу свои чувства к Вам. И если вдруг Вы всё таки читаете это, то что-то произошло. Я-то знаю, что Вы меня явно не любите и презираете, что бы я ни делал, поэтому как-либо передавать данное письмо нет смысла. Не имею привычки выставлять себя на всеобщее, особенно Ваше, посмешище. Так знайте же, что я Вас люблю самой нежной и искренней любовью, на которую я только способен. Но Вы начали играть с моим сердцем, полагая, что я отрицаю Ваше великолепие и красоту. Мне пришлось ответить тем же. Прошу Вас, если это будет в Ваших силах, примите мои искренние извинения. Эти чувства и Ваша холодность превратили меня снова в юношу, который дергает подол юбки дамы, что ему небезразлична. Простите меня за Ваши загубленные Венерины Мухоловки. Они прекрасны и очень милы, я был так счастлив, получая их вновь и вновь. Они совсем как ручные питомцы! Но я совсем не умею о них заботиться, хотя цветы – стихия моего сердца. Так и о Вас я, кажется, совсем не смог позаботиться. Как больно мне было видеть гибнущие за стеклом моей оранжереи Мухоловок, также больно мне видеть Вашу отстранённость от меня. Чтобы хоть как-то быть ближе, я согласился на эту изматывающую игру в «лучшего кларнетиста». Мне ведь этот титул совсем не нужен! Мне нужно только лишь время, проведенное с Вами! Помните, как после нашего недолгого перерыва, когда мне пришлось покинуть поместье ради поиска вдохновения, мы встретились снова? Пирс, за забором бушует море, смеркается. Как красиво! И на этом причале я, словно заблудившийся паром, увидел Вас, мой маяк в этом бескрайнем море, снова. Тогда я хотел объясниться, но Вы были так напуганы и молчаливы, всё также отстранены, напуганы, как будто я разговариваю с далекой-далекой луной. Если спросите, зачем я сейчас пишу это, то могу объяснить Вам лишь одно: мне не хватает сил держать все эти чувства в себе и перебороть гордость, чтобы поговорить с Вами. Но моя душа поэта требует высказать всё. Жить с Вами под одной крышей и при этом не иметь возможности держать за руку, смотреть в глаза, любить, просто невыносимо! Пусть хотя бы безмолвный собеседник в лице этого белого тонкого листа бумаги узнает мою тайну, выслушает и поможет хоть немного успокоиться. Может, когда-нибудь и Вы услышите эти слова из моих уст, а до тех пор я буду смотреть на вас издалека, как на мифологическое существо, как на великолепную бабочку, чтобы не спугнуть. Навсегда Ваш, Ле Комте Каспар» Макс молча смотрит на лист с этими нежными и ласковыми словами. И смотрит словно не на него, а куда-то сквозь, утопая в нахлынувших мыслях. Всё это время Каспар более чем разделял эти чувства, но они оба друг друга совсем не поняли с самого начала, заигравшись в соперников. Ком в горле перемещается всё выше и выше, заставляя приоткрыть рот и моргать, дабы остановить накатывающие слезы. Это убивает. Упущенная взаимность ощущается невыносимой болью в груди, этим щемящим и таким мерзким ощущением. Коппелла опускает руку с письмом и смотрит снова на землю. Он так и не сдвинулся с места, а солнце уже ушло, остался только лишь холод, заставляющий съежиться, но он абсолютно не важен сейчас. Ноги медленно интуитивно ведут его через аллею, укрытую деревьями, где Макс так любил прогуливаться, когда хотелось побыть наедине исключительно с собой. Среди деревьев так хочется найти Ле Комте Каспара, который всё таки скажет, что это всё – одна сплошная шутка. Всё, кроме признания. И всё снова станет на свои места, но только лучше. Коппелла, конечно, подуется и пообижается, но взаимность чувств и такой шанс всё изменить будут преобладать. Лес привёл к водоему. Макс присел на корточки и опустил оба письма на каменистый берег, подальше от воды, чтобы даже прилив их не повредил, прикрыл их другим камнем, чтобы ветер не унёс с собой эту тайну поместья. Потом встал, пальцы снова коснулись жабо. «Я допустил ошибку, Ле Комте. Ещё несколько веков без Вас я не желаю жить. Лучше бы Вы меня случайно отравили во время одной из шуток с напитком. Или застрелили на очередной дуэли, где каждый из нас намеренно целился криво, чтобы не попасть. Или убили, ударив кларнетом. Я не вынесу этих чувств, зная, что теперь Вы оставили меня навеки, хотя любовь была так близка. Мы оба совершенно не смогли позаботиться друг о друге.» Озеро рядом с поместьем господ оказалось достаточно глубоким для того, чтобы утопить в нём все чувства, печали, любовь и даже себя самого.