Au revoir.

```

— Ты нефти туда залил? Джон брезгливо кривится. Ло смеётся, пряча электронку с какой-то поистине ядерной смесью в карман, и тут же уносится, словно вместе с потоком ветра, куда-то вперёд. Куда-то в сторону. Куда-то не к Джону. К Шэрон, хмуро ищущей что-то в своей бездонной сумке. К Дилану, который даже не снимает наушников, отбивая ему ленивое «пять». К Дженне со стопкой волонтёрских флаеров. Лололошка — социальная бабочка. Джон сжимает зубы до скрежета и ругает себя за мелькнувшее в мыслях, грубое и некрасивое «социоблядь». Ло умеет к себе привязывать. Улыбками, прикосновениями, дурацкими шутками. Джону хочется конвертировать его в прикол и любить единолично, потому что сам Ло, ха-ха, увы, не привязывается ни к кому. В его жизни людей столько, что он не помнит всех, и они сменяют друг друга сумасшедшим калейдоскопом смазанных лиц и забытых имён. Он проводит сутки у кого-то на квартире, обдолбанный и весёлый, целует незнакомых девчонок и обнимает незнакомых парней, устраивает недельные марафоны в «Доту» вместе с Диланом, забивая на учёбу, здоровье, гигиену и личную жизнь. А потом притаскивается к Джону, пахнет чужими, и накидывает ему на шею ещё пару-тройку петель из улыбок-касаний-взглядов, полуночных попыток в откровенность и редких поцелуев. Ноу хомо. Только по дружбе и от скуки. Ло липнет к нему, как репейник. Жалуется, что скучал, а Джон совсем ему не писал. Будто это не он сам пропадает без предупреждений и объяснений чёрт знает с кем и игнорирует любые попытки выйти на связь. Джону в бедро больно упирается электронка, которую Ло ленится вытащить из кармана, пока он наваливается на него всем весом и горячо дышит в шею. Джон вот дышать перестаёт совсем. — Дашь покурить? — просит, будто не отраву для лёгких, а спасительный ингалятор, и Ло с преувеличенно страдальческим стоном перекатывается на бок, тянется в карман. «Иксрос» у Ло исцапанный, липкий от старых наклеек и побитый жизнью. Джон чувствует с ним родственную связь. Его Ло тоже у кого-то спиздил и угробил в хлам, а отпустить — не отпускает. Джон затягивается и кашляет: в картриджах у Ло вечно какая-то еботня. Нет бы ягодки или что-то сладкое. Покупать жижу жмотится, стреляет у всех, кто попадётся под руку, от невоспитанных школьников на улицах до тех, кто мелькает на курилке между парами. Ло смеётся, а у Джона горит горло. Он с лёгкой руки и непризнанного страха списывает это на ядовитый пар. На самом деле просто хочется плакать. — Ты тёплый. Ло прикрывает глаза и едва не мурлычет. Джону больно. На всех уровнях. У Ло великие беспорядочные планы на следующий день, а у Джона учёба, тест по вышмату, неопределённая тревожность и созвон с сестрой, которой снова придётся недоговаривать. «Да, всё отлично. Да, Ло в порядке. Да, мы не ссоримся». Не ссорятся — просто почти не видятся, если не вот так, на жалкие минуты в вечном хаосе жизни Ло. Ло мокро целует его в шею и лезет холодными руками под футболку. У Джона мурашки по коже и стыдный жар на щеках, а ещё — неожиданная смелость, которую он бездумно тратит на попытку наконец заговорить о важном. И бездарно проебать момент. Он упирается ладонью Ло в плечо. Запрокидывает голову, не глядя ему в лицо. — Что всё это значит? Спрашивает у самого мироздания, наверное, потому что для Ло, очевидно, это не значит ничего. Совершенно. Ло меняется по щелчку. Больше нет его веса на теле, ледяных ладоней на животе и рёбрах и надуманной нежности во взгляде. — Опять нудишь. Он поднимается, одёргивая помятый худак, и хрустит позвонками. Ему теперь скучно. Неинтересно. Потому что Джон «опять нудит», а у него всё «ноу хомо» и «ну мы ж друзья, чего ты». Джон хочет позвонить Саше прямо сейчас и позорно расплакаться, чтобы пожалела, как в детстве, когда он падал и разбивал коленки в кровь. Но он не звонит, а давится этой болью, как бездомная псина куском подгнившего мяса, потому что она — единственное, что Ло ему оставляет. — Эграсса звал помучить проект по французскому, — Ло надевает кроссовки. — Вернусь поздно, наверное, — поправляет волосы. — Ты не жди меня, окей? — крутится перед зеркалом. Джон не дышит. Кажется, что в месте, где Ло коснулся его влажными губами, кожа горит ожогом третьей степени, уродливо волдырится и почти шипит. — Au revoir. И дверь за собой не закрывает — вернётся ведь, чтобы в очередной раз вывернуть Джона наизнанку и исчезнуть в никуда со скучающим «опять нудишь», «не жди», «Джон, прекращай душнить». «Au revoir» — уколом в сердце и ещё одним гвоздём в крышку гроба. Джон французский ненавидит с пятого класса, когда их с Ло методом тыка раскидали из одного класса по разным группам. Джону достался немецкий. Они даже говорят на разных языках, и это плохо-мерзко-больно настолько, что Джон сам себя не узнаёт. В нём не осталось ничего от высокомерного сердцееда из старшей школы, на которого пускали слюни и другие биологические жидкости и парни, и девушки. Он сам чувствует себя той самой Молли, которую на выпускном прилюдно отшил и публично опозорил. Она думала, всё серьёзно. Он игрался. В итоге уравнения вышло: x – унижение, y — безразличие. Саша всегда говорила, что людям всё возвращается бумерангом. Джону его собственный, кажется, совсем скоро раскроит череп.

```