Нет чистоте крови - нет чистоте помыслов

За окном происходит восстание против правящей династии Бёрко, слышаться крики и выстрелы, паника среди народа. Одни радуются перевороту — другие плачут над трупами мужей и сыновей. Казалось что недавно все было хорошо, буквально вчера. все смеялись и пили вино за счастье и здоровье молодоженов, пока они сами пили виноградный сок ведь девушка уже была беременна. Муж — страж в дворце Империи, почетный и статный мужчина, которого скорее всего уже не стало. Они с женой активно поддерживали Лукиана Бёрко, по-этому единственное что оставалось бежать и не оглядываться. Уже в нынешних Запретных Землях она надеялась вздохнуть спокойно, замаскировавшись под полукровку. Она училась жить и выживать, уже понимая как ребенку будет не просто. Лучше бы и ей находится в бегах пока Старейшины про них не разузнали, ведь могут лишить жизни. Ещё даже не оправившись от оскорби, ей приходилось растить девочку в одиночку. Она назвала её Лифрейн, даже не было фамилии, хотя для полукровок это не мудрено. С помощью щадящей краски она красила ей волосы в малых лет и учила бежать от любого намека на Совет, остерегаться человека с фамилией Лафар и в общем не высовываться. Сама же предпочла работать служанкой, чтобы не привлекать внимание. Но мать Ли скоропостижно умерла когда девочке было 15. С того момента она была предоставлена сама себе. Прошло со смерти матери 2 года. Лифрейн, жила в однушке оставленной матерью, та успела её купить пока была шумиха с Империей. Будучи подростком девушка была вспыльчивой, но хорошо это скрывала, и знаний было побольше чем у обычной полукровки. Узнав о благотворительном доме Лиф ему не поверила, понятное дело секта. По крайней мере ей так казалось. Не может человек за просто так все делать, тем более полукровка. Душный, спёртый воздух однокомнатной квартиры был её единственным постоянным домом. Он пах пылью, старыми книгами и тишиной — той особой, гробовой тишиной, что наступает, когда жизнь уходит, оставляя после себя лишь вещи. Для Лифрейн — просто Лиф — эти четыре стены были одновременно и крепостью, и саркофагом. Они скрывали её от чужих глаз и в то же время медленно, но верно хоронили заживо. Эту квартиру купила её мать в последние месяцы своей жизни, пока в Империи стояла неразбериха после падения династии Бёрко. Лиф почти не помнила ту ночь, застрявшую где-то на краю памяти обрывками криков и запахом гари. Ей рассказывала мать: за окном бушевало восстание, воздух резали крики и выстрелы, город погрузился в хаос, где одни радовались перевороту, а другие рыдали над трупами мужей и сыновей. А ведь казалось, ещё вчера… ещё вчера все смеялись и пили вино за счастье и здоровье молодоженов, пока её родители, тогда ещё просто влюблённые юноша и девушка, потягивали виноградный сок — мама уже носила под сердцем Лиф. Её отец, страж в дворце Империи, статный и почетный мужчина, пал одним из первых, защищая тех, кому служил. Его скорее всего не стало в первые же часы резни. А поскольку её родители активно поддерживали Лукиана Бёрко, единственным шансом для беременной женщины было бежать, не оглядываясь. Уже в нынешних Запретных Землях она надеялась вздохнуть спокойно, замаскировавшись под полукровку. Она училась жить и выживать, уже понимая, как будет не просто её ребёнку. Лучше бы и ей находиться в бегах, пока Старейшины про них не разузнали, ведь могли лишить жизни без суда. Ещё даже не оправившись от потери, ей приходилось растить девочку в одиночку. Она назвала её Лифрейн, даже не дав фамилии, хотя для полукровок это было в порядке вещей. С помощью щадящей краски она с малых лет красила ей волосы в мышино-каштановый цвет и учила бежать от любого намёка на Совет, остерегаться любого, кто назовётся фамилией Лафар, и в общем — не высовываться. Сама же она предпочла работать служанкой, чтобы не привлекать внимания. Но мать Лифрейн скоропостижно умерла, когда девочке было пятнадцать. С того момента она была предоставлена сама себе. Прошло со смерти матери два года. Лифрейн жила в однушке, оставленной ей в наследство. Будучи подростком, она была вспыльчивой, но научилась это ярость хоронить глубоко внутри, под маской безразличия. Знаний у неё было побольше, чем у обычной полукровки, — всё, что успела вбить в неё мать за годы бегства и паранойи. Узнав о благотворительном доме для таких, как она, Лиф ему не поверила. Понятное дело — секта. По крайней мере, ей так казалось. Не может человек просто так что-то делать, тем более полукровка. В её мире за всё приходилось платить. Искусство быть тенью состояло из тысячи мелких, отточенных до автоматизма ритуалов. Каждое утро она просыпалась не от будильника, а от внутреннего толчка — остатка инстинкта выживания. Первым делом — не шелохнуться и слушать. Не ушами, а кожей, тем самым смутным, приглушённым чувством, что было её магией. Она «слушала» Песнь многоквартирного дома. Сквозь бетон и штукатурку доносились смутные вибрации. Если в этом хаотичном хоре не возникало резких, целенаправленных нот — жёстких, как сталь, и холодных, как лёд, нот охотников за головами, — можно было выдохнуть. Ненадолго. Потом — проверка запасов. Полупустой пакет гречки, три банки тушёнки. Всё из разных магазинов, купленное в разное время и за наличные. Каждый кусок она пережёвывала медленно, выжимая из него каждую каплю энергии. Вода — из-под крана, отфильтрованная через самодельный угольный фильтр, собранный по маминым чертежам. Лиф никогда не наполняла стакан до краёв — вода могла расплескаться, создать шум. Днём она почти не двигалась. Шторы были задернуты, создавая вечные сумерки. Движение рождало шум, а шум — внимание. Соседи не должны были помнить о существовании девушки в квартире № 37. Она сидела на старом диване, вмятину от которого уже некому было поправить, и занималась единственным, что поддерживало в ней рассудок: планировала Мысленно она чертила карты района, отмечая камеры наблюдения, маршруты патрулей городской стражи. Она изучала повадки своих соседей, которые были опаснее любой стражи, ибо их не обманешь притворством. Их обманывало только полное отсутствие всего: звука, запаха, присутствия. Её собственная магия была её главным защитником и главным мучителем. Она не горела ярким пламенем, как у других чистокровных. Нет, она была подобна губке, впитывающей воду. Она приглушала всё вокруг. Эта способность спасала её — именно поэтому охотники с их магическими артефактами не могли нащупать её след в каменных джунглях. Но она же и обрекала на вечное одиночество. Она была глуха к миру, а мир был глух к ней. Иногда, в самые отчаянные ночи, ей хотелось закричать, не голосом, а самой своей сущностью, просто чтобы убедиться, что она ещё жива. Но страх был сильнее. Страх был её постоянным спутником. Он жил в пятнах плесени на потолке ванной, скрипел половицами, дремал в мамином старом халате, висевшем на крючке. Он говорил с ней голосом матери. «Не подходи к окну, дитя мое. Никому не открывай. Остерегайся Лафаров». Сегодня вечером ритуал нарушился. Она услышала не магию, а нечто иное — приглушённые голоса за дверью и тяжёлые, неуверенные шаги на лестничной площадке. Не почтальон и не сосед. Голоса были грубыми, испуганными. Она вжалась в стену у двери, превратившись в статую, сердце колотилось где-то в горле, угрожая выдать её. В глазок она увидела их: мужчину и девочку. Изгоев. Их одежда была изорвана, лица испачканы сажей и страхом. Они пытались спрятаться в нише под лестницей, прямо напротив её двери. Мужчина споткнулся, и девочка тихо вскрикнула, пытаясь его поднять. В груди у Лиф что-то ёкнуло. Древний, забытый инстинкт. Инстинкт, который кричал, что нельзя оставлять своих. Но страх был старше и мудрее. Страх шептал: «Они ведут след прямо к твоей двери. Их поймают, и они выдадут тебя под пытками. Они — слабость. Устрани слабость». Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она не дышала. Она была тенью. Она была ничем. Через несколько минут они потащились дальше, вниз, и их звуки поглотил гул лифта. Лиф выдохнула. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу, и её начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью. Она не плакала. Слёзы были роскошью, на которую она не могла себе позволить. Она снова была одна. В тишине. В полумраке. В безопасности. Но впервые за два года эта безопасность показалась ей ужасно похожей на смерть. И в глубине души, под толстым слоем страха, шевельнулась крошечная, едва живая мысль: чтобы выжить по-настоящему, одной тени в мёртвой квартире недостаточно. Нужно было снова научиться быть человеком. Но цена за это могла оказаться слишком высокой. Затишье, наступившее после ухода беглецов, было обманчивым. Лиф знала — любое нарушение привычного порядка в Запретных Землях было предвестником бури. И буря пришла на следующий день, с рассветом, в виде оглушительного, металлического стука в двери по всему дому. Сердце Лиф провалилось в пятки. Это не был робкий стук соседа или навязчивый почтальона. Это был ритмичный, властный удар кулака или, что более вероятно, приклада оружия по металлической пластине двери. Голос, грубый и не терпящий возражений, прорезал утреннюю дрёму дома: –Проверка по приказу Совета! Открывать! Проверка населения. Худший из её кошмаров. Адреналин ударил в виски, заставив мир на мгновение поплывать. Все знания, все страхи, вбитые матерью, сгруппировались в голове в чёткий, холодный алгоритм выживания. Первый шаг: Паника — враг. Она впилась ногтями в ладони, заставив боль прояснить сознание. Дышать. Только дышать ровно и тихо. Второй шаг: Уничтожение улик. Она метнулась к узкой кухне. Остатки вчерашней еды — в мусорное ведро, но не просто так, а присыпав сверху сухими очистками. Пакет с гречкой и тушёнкой — в потайной отсек под выдвижным ящиком, который когда-то использовался для хранения столовых приборов. Крошки со стола — тщательно смести в ладонь и смыть в раковину. Чистота должна была быть идеальной, бытовой, не вызывающей вопросов. Третий шаг: Личная маскировка. Она подбежала к маленькому зеркалу в прихожей. Лицо бледное, глаза расширены от страха. Глубокий вдох. Она мысленно натянула на себя маску — маску уставшей, безропотной полукровки, которую оторвали от утренних дел. Она распустила волосы, чтобы они частично скрывали черты лица, надела самый потрёпанный, ничем не примечанный свитер. Последний взгляд на руки — не дрожат ли? Слава магии, приглушающей её собственную нервную систему, они были неподвижны. Тем временем стук приближался. Слышались грубые окрики, плач ребёнка из соседней квартиры, приглушённые возражения, тут же обрываемые властным тоном. Они шли по этажу, методично, от двери к двери. Лиф прильнула к глазку. Двое. Один — рослый стражник в стандартной кожано-стальной кирасе городской стражи, с алебардой на плече. Но второй… Второй был худым, в тёмном, строгом мундире без опознавательных знаков, с планшетом в руках. Его лицо было непроницаемым, а глаза, холодные и оценивающие, скользили по окружающему пространству, будто сканируя каждую щель. Чиновник Совета. Или, что ещё хуже, охотник за головами. Её очередь приближалась. Она услышала, как скрипнула дверь напротив, та самая, за которой жил вечно пьяный сосед. –Документы, — отрывисто бросил чиновник. –Да я… я тут всё в порядке… — пробурчал сосед. –Фамилия? Дата рождения? Род занятий? — голос чиновника был безразличен, как стук метронома. Последовали невнятные ответы.Лиф слышала, как щёлкнуло перо, вносящее данные в планшет. –Магический статус? — последовал ключевой вопрос. –Да я… полукровка, знаете ли… кровь слабенькая, от деда… ни на что не годная… –Явка в магическую регистрацию обязательна раз в полугодие. Следующая — через два месяца. Неявка карается по всей строгости. Впустить для досмотра. Лиф замерла. Досмотр. Они заходили в квартиры. Её мысленный взор лихорадочно пробежался по комнате. Всё ли убрано? Книги? Старые учебники по магии, оставшиеся от матери, были зашиты в обивку дивана. Одежда — обычная, потрёпанная. Еда спрятана. Вроде всё чисто. Но потом её взгляд упал на полку в углу. На ту самую старую семейную фотографию в простой деревянной рамке, которую мать просила никогда не выбрасывать. На ней были её родители, молодые, счастливые, в дорогих, хоть и устаревших покроем, одеждах. Отец в мундире дворцовой стражи. Мать с изящным колье на шее — фамильной реликвией Дома, который больше не существовал. Для любого, кто хоть немного разбирался в истории Империи, эта фотография была бы смертным приговором. Ледяной ужас сковал её. Она не успевала её спрятать! Стук раздался в её дверь, оглушительный, прямо над ухом. –Открывай! Проверка! Мысли смешались в панический вихрь. Выбросить? Разбить? Но они услышат звон стекла! Схватить и бежать в ванную? Смыть в унитаз? Бред! И тут её взгляд упал на маленький, засаленный горшок с кактусом на подоконнике. Мать шутила: «Единственное, что выживет в этой дыре». Без раздумий, Лиф рванулась к полке, схватила рамку, выдернула из неё фотографию и, свернув её в тугой рулон, сунула глубоко в землю, прямо к корням колючего растения. Пустое стекло рамки она швырнула под диван, в пыльную паутину. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Она сделала последний глубокий вдох, потянула за ручку и приоткрыла дверь, на цепочку. Глаза стражника были пустыми и уставшими. Но глаза чиновника… они были буравчиками. Они мгновенно оценили её, комнату за её спиной, впитывая каждую детять. –Документы, — повторил он свою мантру. Голос Лиф прозвучал тихо и сипло, будто от долгого молчания: –У меня… нет документов. Мать потеряла, когда мы переезжали. А после… так и не восстановили. Чиновник медленно, не отрывая от неё взгляда, что-то отметил в планшете. –Фамилия? –Просто Лифрейн. –Имя матери? –Алисия. - первое вплывшее в памяти имя выпалила девушка. –Отца? –Не знаю. Мать не говорила. — Она опустила глаза, изображая стыд — обычную эмоцию для многих полукровок в Запретных Землях. — Магический статус? — Его голос не изменился, но Лиф почувствовала, как воздух в прихожей сгустился. Это был главный вопрос. — Полукровка, — выдохнула она. — Как и мать. Кровь слабая. Ни на что не способна. Она сконцентрировалась, как никогда раньше. Не на том, чтобы что-то сделать, а на том, чтобы ничего не делать. Чтобы её природный дар подавления работал на полную мощность, гася любые возможные всплески, делая её магическую сигнатуру максимально тусклой, размытой, ничем не примечательной. Она была человеческим воплощением статического шума. Чиновник смотрел на неё ещё несколько невыносимо долгих секунд. Его пальцы постукивали по планшету. –Впустить для досмотра. Стандартная процедура. Стражник без лишних слов с силой толкнул дверь, и хлипкая цепочка, с треском вырвавшись из древесины, отлетела в сторону. Они вошли. Лиф отступила, прижимаясь к стене, стараясь казаться меньше, незаметнее. Её разум лихорадочно работал, пока глаза бегали по комнате, следя за ними. Стражник грубо обыскивал комнату. Он перевернул матрас, потряс подушки, заглянул в шкаф, побрякивая вешалками. Его действия были грубыми, но предсказуемыми. Он искал оружие, контрабанду, скрытые убежища. Но чиновник… он не касался ничего. Он просто стоял посередине комнаты и водил своим холодным взглядом по стенам, по потолку, по полу. Его взгляд скользнул по книгам на полке (обычная дешёвая беллетристика), по занавескам, по тому самому горшку с кактусом. Лиф почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. Ей показалось, что он видит всё насквозь. Видит свёрнутую в рулон фотографию, спрятанную в земле. Видит её бьющееся в панике сердце. — Чем занимаешься? — внезапно спросил он, его голос прозвучал как хлыст. –Подрабатываю… шью иногда. Убираюсь в лавках на рынке, — она выдала заученную легенду. –Одинока? –Да. –Никого не ждёшь в гости? Никаких… знакомых с фамилией Лафар? — Он произнёс это имя почти небрежно, но в его глашах вспыхнула искра интереса. Лафар. Фамилия, которую мать заставила её выучить как символ смертельной опасности. Ледяная волна прокатилась по телу Лиф. –Нет, — её голос едва не дрогнул, но ей удалось его удержать. — Не знаю таких. Чиновник медленно прошёл к окну, отодвинул занавеску, окинул взглядом серый пейзаж Запретных Земель. Потом его взгляд снова упал на неё. –Твоя мать. Алисия. Чем болела? Вопрос был таким неожиданным, что Лиф на секунду растерялась. –Лихорадка… осенняя. Врачи ничего не смогли сделать. –Осенняя лихорадка, — он повторил, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Удобно. Он сделал ещё одну пометку в планшете. Стержень с магическим кристаллом на конце слабо вспыхнул синим светом, фиксируя данные. — Ты зарегистрирована в благотворительном доме «Приют Серебряного Листа»? — сменил он тему. Секта.Мысль Лиф мгновенно пронеслась в голове. –Нет. Я сама справляюсь. –Ошибаешься. Помощь Совета — твой долг и обязанность. Явка для постановки на учёт — через три дня. Адрес узнаешь в управлении района. Неявка будет расценена как уклонение от проверки и повлечёт санкции. Понятно? Угроза в его голосе была абсолютно реальной. «Санкции» в лексиконе Совета означали тюрьму, каторгу или исчезновение. –Понятно, — прошептала она. Чиновник в последний раз окинул взглядом комнату. Его взгляд снова задержался на кактусе, потом скользнул по её лицу. Казалось, он что-то вычисляет, взвешивает. В воздухе повисла пауза, длившаяся вечность. Наконец, он кивнул стражнику. –Всё. Следующая. И они вышли, не закрыв за собой дверь. Лиф стояла неподвижно, прислушиваясь к их удаляющимся шагам, к стуку в следующую дверь. Только когда они ушли на другой этаж, она смогла пошевелиться. Первым делом она бросилась к двери и заперла её на единственный оставшийся целым замок. Потом прислонилась лбом к холодной деревянной поверхности, и её начало трясти. Мелкая, неконтролируемая дрожь прокатилась по всему телу. Они не нашли фотографию. Они не раскрыли её. Она прошла проверку. Но это была не победа. Это было отступление. Чиновник что-то заподозрил. Его вопросы о матери, о Лафарах, его насмешка по поводу «лихорадки»… Он что-то знал. Или догадывался. И теперь у неё была новая, конкретная угроза. «Приют Серебряного Листа». Место, которое она инстинктивно считала ловушкой. Но приказ чиновника был ясен: явиться или быть объявленной в розыск. Она подошла к окну и сквозь щель в занавесках увидела, как группа стражников и несколько чиновников выходят из её дома и направляются к следующему. Проверка продолжалась. Весь район был на осадном положении. Она медленно повернулась и посмотрела на свою квартиру. На сломанную дверь, на перевёрнутые вещи. Её крепость была нарушена. Её укрытие больше не было безопасным. Мысль, что пробилась накануне, теперь звучала не как смутная возможность, а как единственный выход. Остаться здесь значило ждать, когда они вернутся за ней. И в следующий раз её маскировки может не хватить. Она подошла к горшку с кактусом и осторожно вынула свёрнутую фотографию. Бумага была смята, испачкана землёй. Она развернула её и впервые за долгое время внимательно посмотрела на лица своих родителей. На отца, которого никогда не знала. На мать, молодую и счастливую, какой Лиф её не помнила. «Остерегайся Лафаров…» — прошептала она, повторяя материно предупреждение. Кто они? Почему чиновник спросил именно о них? И какая связь между её мёртвой матерью, павшей династией Берко и этой фамилией? Ответов не было. Было только одно — необходимость действовать. Сидеть в норе было смерти подобно. Нужно было выйти наружу. В мир, который она так боялась. Найти этот проклятый «Приют Серебряного Листа». Узнать, кто такие Лафары. И, возможно, найти других, таких же, как она. Или погибнуть, пытаясь. Она аккуратно спрятала фотографию в потайной карман своей куртки. Потом принялась собирать свой тощий «тревожный чемоданчик» — немного еды, воду, тёплые вещи, все сбережения. Действовала она уже без паники, с холодной, отточенной решимостью. Страх никуда не делся. Он сжимал её горло ледяным кольцом. Но теперь к нему добавилось нечто новое — острое, жгучее чувство. Не ярость, не отвага. А простая, животная воля к жизни. Тень решила стать человеком. И первый шаг был самым страшным — шаг за порог. Теперь она решала куда идти и что дальше,но точно Лиф нужно найти где можно отсидеться ближайшую неделю,и надеется что за ней никого не пришлют. Сейчас Лиф отправится к Яме, там она наверняка найдет какого-то чистокровного простофилю,или в худшем случае - смерть.