Продолжаю .

Ты уже уходил однажды. Это было то ли год, то ли месяц назад… Сам Барси не помнил и скорее всего не хотел вспоминать. Время после его ухода потеряло линейность, расплылось мутным пятном, где завтра и позавчера становились одним и тем же днём, медленным и мучительным. И ничего ведь потом не случилось. Потоп, пожар, разрушенный мир… Ничего из этого. Апокалипсис, что казался неминуемым для Барси, так и не наступил. Мир упрямо оставался прежним. Солнце вставало, безразличное и точное, ровно в 07:32 за грязным окном однушки. Знакомые троллейбусы, скучные и предсказуемые, ездили своими кругами, как будто заведённые игрушки. Да и кот, рыжий комок с зелёными глазами, еды просил, не очень уж и озабочиваясь душевным состоянием хозяина. Жизнь просто продолжилась, а сердце не разорвало от горя. Оно просто продолжило биться. Не в своём темпе, будто шестерни были смазаны пеплом тех руин, издавая глухой, не здоровый скрежет где-то глубоко внутри, но оно билось. И в этой его упрямой, механической, сказать можно, работе была своя беспредельная жестокость. Её нельзя было ощутить, она просто была, она просто сопровождала каждый стук сердца.  Проходящие мимо троллейбусы меня в себе не узнавали. Они были полны своими людьми и своими сиюминутными драмами. Одни яро спорят по телефону с собеседником, другие сбились где-то в углу, а остальные спали, прижавшись щекой к холодному стеклу. А Барси, стоя на остановке, глядя в потрёпанные жизнью окна, сквозь которые чужая толпа будто и кричала что-то об упущенном и потерянном… Да, упущенном, не иначе. Разве то, что хотелось бы держать ближе к себе, прижимать к груди и никогда не отпускать, стало с таким пылом и жаром рассказывать про очередную девушку по встречаемую ему в очередном, явно удачном для него, странствии? Его глаза сияли в эти моменты, он размахивал руками, и Барси обычно ловил себя на мысли, что ненавидит эти моменты, эти неизвестные жесты, этот свет, направленный не на него. Разве смотря на то, что хочется видеть и ощущать всегда, в груди сводит от тихого ужаса и страха потери? Этот страх быть вечным спутником, что только и может отбрасывать свет от их дружбы, медленно иссекаемой и потухающей. Скрип двери и раздражённый вздох, что тяжёлым камнем вырвался из самой глубины груди. Всё как обычно после тяжкого рабочего дня, когда единственное, что хочется, так это рухнуть на кровать, натянуть одеяло и позабыть обо всех именах и лицах мира Земного и Вселенского, хоть на секундочку, хоть на один проклятый миг… Об ногу Барси трётся кот выгнув спину дугой, явно соскучился. Его мурлыканье, громкое, словно маленький моторчик, было единственным звуком, что нарушало эту гнетущую пустоту. Скорее всего, он единственный, кто заметит его пропажу, ведь только он и ждёт того, чьи руки приносят еду. Санчеза он тоже ждёт, сидя на подоконнике и вглядываясь в темноту двора и каждый тёмный силуэт, но видимо это лишь на свете ином свершится для него. Мужчина щёлкнул выключатель и почти безжизненная люстра в прихожей подала хоть какие-то признаки жизни. Лишь эти яркие крупицы света хоть как-то выводили из вечных раздумий, возвращая к банальной реальности. Всё на своих местах, тут почти что стерильный порядок… Ни той, куда-то случайно брошенной куртки, пахнущей ветром и его духами, ни того звонкого смеха, что разливался с кухни вместе с ароматом свежего чая, никакого следа от Саши. Только пыль, медленно танцующая в лучах света.  И вот, в тишине этой самой обычной и спокойный жизни, он начинает напевать тебенесколько нот. Сначала про себя, а после и вслух, тихо, почти шёпотом. Ту дурацкую мелодию, что насвистывал Санчез в тот раз, когда они разбирали мебель в этой квартире. Барси только переехал, коробки ещё никем не были тронуты, а Санчез великодушно предложив помощь другу, больше мешал, чем помогал. Отголосками в голове до сих пор раздаются те громкие ругательства, когда он не мог найти нужную отвёртку, тот яркий, беззаботный смех, который хотелось прокручивать в уме раз за разом, будто драгоценную киноленту… Этот смех одновременно являлся и наградой, и наказанием. Медленным и мучительным. Иногда Барси хотелось исчезнуть с Земли, дабы эти отголоски не мучили его, не терзали этими счастливыми, но жуть какими ядовитыми воспоминаниями. Но возможно ли подобное? Нет. Нельзя стереть самого себя, а уж тем более одну из важных частей самого себя. Значит и от эха отголосков тех времён избавиться нельзя.   Тяжёлый воздух, переулок фанерный. Дышать этим пыльным, спёртым городом становилось… Невозможным. Этот воздух обжигал, будто выбивал последнее живое из лёгких, оставляя после себя пепел сожаления. Кондуктор сегодня ошибся со сдачей, дал на несколько монет больше, Барси молча сжал их в кулаке, даже не попытавшись вернуть их. А смысл? Всё равно никто не послушает или не посмеётся с этой нелепой ситуации, не скажет, «Ну ты даёшь, Стас, вечно тебе везёт!»… Ведь видно никто не возвращается первым. Саша — не вернётся. Он ушёл, дабы покорять новые горизонты, в которых явно не нашлось места для старого друга. Стас — не позовёт. Его гордость и усталость сплелись в один тугой комок, который уже не распутать. Но для последнего это уже не задача. Задача сейчас — выжить. Не дать этому безразличию, всепоглощающей апатии, поглотить остатки тебя. Это была тихая, отчаянная и истощающая война с самим собой. Телевизор пестрит новостями, яркими, чужими. Мир за окном кипел, рушились правительства, запускались ракеты, а он соблюдал дистанцию. Санчез никогда не отличался вестями, никогда, даже сейчас. Он не звонил и не писал, он залетал в квартиру как ураган, с грохотом и с одним лишь отличающимся обещанием, мол что всё изменится. И оно сбывалось. На пару часов. На пару этих проклятых, блаженных и самых лучших часов, во время которых казалось, что мира кроме них и не существует. Весь этот огромный, шумный и никогда не спящий мир замирал, сжимаясь до размеров тесной кухни, заставленной чашками, где только Санчез и Барси, и их беседы, сотканные из шуток, воспоминаний и того понимания с полуслова. Они будто становились единственным спасением в этом жестоком мире. Потом встречи их стали короче, реже и начали состоять лишь из прошлого, из, «Помнишь, как мы…?». Это была медленная смерть для Саши, что живёт только настоящим и будущим, и изощрённая пытка для Барси, который видел, как их общее настоящее превращалось в руины. И по утрам, не желая вставать, когда будильник уже несколько раз пропевал свою однообразную мелодию, Барси лежал с закрытыми глазами желая продлить этот миг между явью и сном. То тогда он слышал, как в голове, прямо в височной кости, звучат эти несколько слов. Обрывки фраз, обронённых когда-то Санчезом. «Стас, слушай…», — многообещающее начало, после которого следовала эта очередная его бредовая идея. «Стас, а помнишь…», — и дальше история, которую Барси помнил в мельчайших подробностях, но слушал затаив дыхание. Я продолжаю напевать тебе несколько нот. Эти ноты сейчас стали единственным мостом в этом обрыве. Он шаткий, он тонок, как паутина, и может оборваться от одного неверного вздоха. Но он есть. И он — единственный. А кто бы и мог задуматься о том, что где-то там, в этом новом бурлящем и кипящем мире Санчеза, не найдётся места для них двоих? В этом забитом расписании, с этими вечными встречами и перелётами, знакомствами с новыми лицами... Тут и подумать никто и не мог, что не будет желания ни на вино, которое они распивали на подоконнике обычно Барсиной квартиры, ни на сигареты, которые они докуривали вплоть до фильтра под вечерним свободным небом, ни даже на оправдания, почему он снова позабыл о существовании друга… Хоть и бывшего, но друга же, да? Последнее слово густым туманом всегда висело где-то тут в воздухе неуверенным вопросом. Мне всё ровно и я совсем не устал. Пытаться выжить — интересней, чем просто жить от утра к утру, от будильника к будильнику. Это как некое испытание, проверка на прочность. Проснуться. Не проверить телефон. Налить чай. Не посмотреть на то место, где обычно стояла его кружка. Покормить кота. Не произнести вслух: «Сань, отодвинь его, он лапой своей лезет ко мне в тарелку, ты же видишь». Не посмотреть на это пустое кресло возле окна, его любимое. Не ответить на сообщение, которого нет и никогда уже не будет. Я ничего никому не сказал.Друзья, общие знакомые в эти редкие встречи вскользь спрашивали, «А как там Санчез? Ничего не слышно?»… Он лишь отмалчивался, отводя взгляд куда-то в сторону будто ища там ответы, или отшучивался какой-то безвкусной шуткой, которая повисала в воздухе мёртвым грузом. И вряд ли он сможет объяснить, почему на верхней полке в том углу шкафа, за грудой старых и ненужных вещей, до сих пор хранится Сашин старый, растянутый свитер, пахнущий теперь лишь нафталином. Дружеский долг, наверное. На всякий случай. Вдруг, чёрт побери, Саша всё же забежит к нему на минутку, как в старые добрые, промокший под дождём, сияющий, и скажет… Кхм. Мысль оборвалась, видно, Стасу самому не хотелось её заканчивать. И вечерами зарываясь в кровать, как крот в нору, тишина гудела в ушах навязчивым, монотонным шумом. Она похожа на шум океана. Того, что Санчез обещал ему показать. Все эти его слова о бескрайнем небе, о солёных брызгах, водах тех дальних и ближних, манивших его... «Вот, честное слово, можем хоть щас отправится! Бросим всё и махнём на море! Ну или на океан… по пути решим значит», — говорил он, и глаза его горели такой искренней авантюрой, что хотелось слепо верить каждому брошенному слову. Что хотелось бросить всё, позабыть о счетах, работе, обязательствах и просто последовать за ним на край света. А отправился только он. Один. И вот тогда, перед самым сном, на этой хрупкой грани яви и царства Морфея, Барси снова слышит эти ноты. И этот шум. Шум прибоя. Которого он в жизни никогда по-настоящему не услышит. Я продолжаю напевать тебе про океан. Про тот океан, который унесён с тобой, оставив Стасу лишь фанерный переулок под вечно дождливым небом. Небом, что плакало за них двоих, смывая следы, которых уже нет. И эта тишина… Не отсутствие звука, а настоящая пустота, выжженная эхом его шагов. Она грохотала в такт стука сердца по вечерам, когда хотелось услышать хоть что-то, помимо своих мыслей. Санчез оставил оглушительную тишину, разбитую эхом его отсутствия. И с каждым вздохом эти невидимые осколки впивались глубже, в самое нутро, откуда их уже не вытащить. Сперва — остро и заметно, вызывая ком в горле. Потом — притуплено, но не менее верно… И он поёт. Потому что это единственное, что связывает их теперь. Единственная, тончайшая ниточка, почти невесомая, протянутая через пропасть его молчания. Она может порваться от любого неловкого движения, от одного честного признания самому себе, что всё кончено. От одного лишь шёпота… «Его нет, и не будет». Молчаливая, односторонняя, отчаянная. Как и всё, что творилось между ними. Всё, что было не высказанное, не прожитое, не реализовано, но навсегда оставшееся самой важной истории в жизни Барси. И, вероятно, просто одной из многих, не очень важной, но всё же неотъемлемой частью жизни Санчеза.  И он поёт. Пока может. Пока хватает дыхания. Пока эта хрупкая, безумная нить не порвалась окончательно, унося с собой последнее, что у него осталось, — саму возможность чувствовать эту боль.