Нежничать

Чужая машина не привлекает внимания, стоит глубоко на парковке работников гоночной трассы – Оскару, однако, не сложно ее заметить. Это было чем-то вроде паттерна, привычного и понятного только им двоим – выбирать только одну марку автомобиля, определенное время и место. Это – стабильность. В случае, если Веббер приезжает, конечно. Не всегда получается, к тому же, внимания он привлекать не хочет; Оскар на это понимающе кивает, но все равно чувствует себя расстроенным. Как будто пятилетний ребенок, ей Богу, но он ведь искренне понимает, почему. Физический контакт на приемлемом уровне. Как и взгляды, и разговоры, и все-все-все на определенном уровне. К тому же, девушка – ее, судя по словам Марка, Оскар должен видеть чаще него. По крайней мере, так сказано в контракте. И Лили правда хороший человек. Она умная, искренняя, понимающая; она поддерживает его, слышит и чувствует – хорошо, что они друзья. Открыв дверь машины, Оскар устало плюхается на сиденье, кидает сумку в ноги и, наконец, расслабляется. Жмурится. Знает, что Марк смотрит на него. Смотрит как обычно: с сожалением, глубоким пониманием, и... Пиастри слишком устал, чтобы разбираться. О чем-то догадываться, предполагать – все кажется слишком для одного дня. Они с Марком в одной лодке. Всегда были. И сейчас это ощущается слишком сильно, слишком ярко – Оскар закрывает лицо руками и шумно мычит на выдохе. Марк все еще молчит. Пиастри едва ли замечает – в ушах до сих пор эхо двигателей, толпы, общего шума паддока, а хочется тишины. Не такой, чтобы звенело в ушах, а тишины – как будто природной, что ли. Не привычной, учитывая его работу, а той, от которой в голове ни единой мысли. А только ти-ши-на. И он не замечает, в какой момент они трогаются с места и выезжают с парковки. Перезагрузка психики – так Марк зовет это состояние анабиоза, потому что понимает. Всегда понимал. Как никто другой. Оскар отнимает руки от лица только тогда, когда готов к разговору. Или хотя бы просто смотреть на дорогу – она плывет у него перед глазами, слепит разноцветными кругами и силуэтами; еще немного, и он услышит рев двигателя болида. Снова жмурится. Шумный, глубокий вдох – такой же выдох. — Я отпросил тебя на завтра, — негромко говорит Марк, чуть сжав его бедро. Оскар не поворачивается, смотрит на дорогу, но знает – ему улыбаются. — Выходной? — с надеждой шепчет он, расслабив плечи. Вес руки на бедре только-только начинает ощущаться – Марк осторожно поглаживает его большим пальцем. Так нежно, так аккуратно, будто бы Оскар совсем хрупкий. Относится к нему, как к самому хрупкому фарфору, будто бы одно лишнее движение и он разобьется. И ведь знал, как тяжело его согнуть, сломать, раскрошить, и все равно относился, как к дорогой статуэтке. Оскар шумно, дрогло выдыхает, сглатывает и поворачивается к Марку. — Выходной, — улыбается. — Заслуженный, малыш. — Заслуженный, — вторит Оскар с нервной насмешкой. — Оказывается, Зак может быть милостивым! Кто бы мог подумать. — Браун достаточно умный, чтобы не спорить с менеджером своего гонщика, — ухмылка не слезает с губ еще долго – Оскар знает. Марк отклоняется на спинку кресла, держит руль одной рукой снизу; Оскар смотрит и думает, что, будь у него силы и энергия, то пришлось делать бы остановку. Или даже две. От мысли приятно тепло, и он улыбается – впутывает свою руку, прохладную, в его, и сжимает в замок. Сон наваливается мягкими волнами. Усталость сознания, тела, психики; к тому же, тихий рев двигателя и шум улицы за окном. Совокупность тепло убаюкивает, Оскар не замечает, как устраивается на кресле поудобнее и прикрывает глаза. А просыпается от остановки машины. Машина мерно, в такт пищит от отсутствия ремня – щелчок, звяканье ключа, и тишина. Она давит. Оскар медленно вдыхает, щурится, когда приподнимается с кресла – оглядывается. — Мы не в отеле, — он трет глаза и зевает. — Решил, что смерть в лесу лучше, чем в горящем болиде? — Очень смешно, Оскар, — хмыкает Марк, а потом недовольно качает головой. — Я снял нам дом – подумал, что это всяко лучше шумных улиц. Оскар не отвечает, но кивает с одобрением, а после снова зевает. Хорошая мысль, очень вдумчиво с его стороны; интересно, Марк все-таки умеет читать его мысли и просто отнекивается? Или все-таки просто знает его вдоль и поперек? А может, просто хотел, чтобы к нему относились также? Это трудно представить – думает Оскар, когда отсоединяет ремень и потягивается. В смысле, чтобы за Марком кто-то ухаживал также, как он; Марк достоин большего, безусловно, не меньше сотни таких домов в каждой стране, где проходит гонка, но от мысли все равно странно. И не то чтобы Оскар о нем не заботится. Конечно, заботится, просто по-своему; и Марк тоже... По-своему. Просто, наверное, проецировал себя на Оскара и пытался излечить глубокую, старую рану. Оскар не против, если это помогает. Дом выглядят уютно, по крайней мере для богатого района Сингапура. Есть кондиционер – уже большой плюс, потому что даже ночью слишком жарко, небольшая кухня, спальня; выглянув за стеклянную дверь, Оскар находит бассейн. Классно. Утром он столкнет в него Веббера. Марк осторожничает с ним. Избегает тем, которые хотя бы косвенно касаются работы; он говорит о погоде, о планах на завтрашний день, о возможности слетать домой на пару деньков. Обо всем, кроме того, о чем Оскару нужно поговорить. И это даже не будет считаться разговором как таковым. Скорее, монологом со стороны Оскара – как это несправедливо, как он расстроен, – больше даже зол – как ничего не может поделать, и бессилие убивает. Марка тоже убивало бессилие. Кристиан был хорошим представителем Редбулл, раз вывел двух четырехкратных чемпионов. Но несправедливым человеком. Жертвы необходимы, тем более, когда это спорт – жертвовать здоровьем, покоем, семейной жизнью. Оскар просто не хочет быть жертвенным ягненком на пьедестале Ландо Норриса. И у него нет к нему злости или каких-то негативных чувств. Ладно, может быть совсем немного, но это злость на него самого и на команду. На механиков, на инженеров, на Зака, но не Ландо; он тоже жертва обстоятельств. К тому же, чемпионство ему не так уж и нужно, но он борется за него; как странно. Марк целует его в макушку, и Оскар резко возвращается в реальный мир. — Не устал думать? Оскар отклоняется назад, опирается на него – прижимает голову к чужому животу. Волосы мокрые после прохладного душа, он их даже не вытер, но так даже лучше – в доме легкий сквозняк, и хотя бы намек на прохладу уже блажь. Он прикрывает глаза и неопределенно мычит; он ластится к руке, что ложится на голову осторожно прочесывает слипшиеся вместе локоны. — Устал, — признается. — Не могу не думать. — Я знаю, малыш, — мигом отвечает Марк, но шепотом; Оскар слышит боль и отчаяние и морщится. — Я знаю. У него футболка тоже влажная – тоже только с душа, а Оскар даже не заметил, не услышал. Слишком глубоко окунулся в собственные мысли. Сейчас, однако, не до того. Марк всегда приземлял Оскара, вытаскивал из глубин мыслей и размышлений, и держал рядом – заземлял. Интересная магическая способность – отключать его голову и любой мыслительный процесс каждый раз, как оказывается рядом. Марк чуть наклоняется и целует его в макушку. Оскар млеет и тает от нежности, которой его окутывают со всех сторон, будто бы одеялом – утяжеленным таким, плотным, от которого сильно хочется спать. Как его ласкают совсем без слов, но действиями, и ему от этого слишком хорошо. Сердце тяжелеет, будто бы увеличивается в размерах каждый раз, как Марк его гладит и целует – Оскар готов мурлыкать, только чтобы гладили еще, и еще, и еще. Он и мурлыкает, насколько человеческое тело это позволяет. Марк вытирает ему волосы своим полотенцем и тихо ворчит, что он может заболеть – Оскар сонливо улыбается и угукает. С Марком еще попробуй заболеть, хаха. Он укладывает его, всего расслабленного и разомлевшего, на кровать, подстелив на подушку полотенце; прижимает к себе, и снова гладит. И снова. И снова. И снова, пока лба не начинают касаться поцелуи, после – к виску, к скулам, щекам, оставляет один на переносице и на кончике носа, в конце – в губы. Сладко, нежно. Совсем осторожно и аккуратно. Оскар плывет и почти мурлыкает. — Ты умница, — шепчет в висок, и Оскар ежится от щекотки; хихикает тихо. — Ты хорошо сегодня справился, малыш; я горжусь тобой. В ответ тихое мычание и объятия крепче в сто раз. Боже, Оскар бы никогда не подумал, что ему это – касания, шепот, забота, нежность – очень нужно. Через сколько-то минут тишины, ленивых и осторожных поцелуев, Оскар понимает, что Марк начинает засыпать. Сердцебиение замедляется, он слышит, поглаживания на спине остановились уже как несколько минут. А у него сна ни в одном глазу. Он осторожно выпутывается из объятий, поднимается с кровати – снимает со стула футболку Марка и осторожно надевает. Она пахнет им, и от этого почему-то тоскливо. На балконе, несмотря на дождь, сухо. Капли стучат по приоткрытым окнам, и Оскар с ногами забирается на плетеное кресло – кладет голову на коленку и вздыхает. Это несправедливо – то, как они обращаются с Оскаром. Даже несмотря на прописанные правила, которых они, вроде как, придерживались, даже несмотря на условность, на многие-многие факторы, это несправедливо. В этом нет вины Ландо, но он все равно немного на него злится. Жалеет, что отдал тогда место, потому что "правила папайи" – Боже, что за бред? Даже звучит смешно, и медиа с ним согласны, и другие гонщики; условия должны быть одинаковыми. Они должны быть одинаковыми, ездить в одинаковых машинах и условиях от команды – то, как они разбираются с остальными проблемами, уже их дело. Так почему "правила папайи" не работают в его сторону? Почему... Почему Ландо для Брауна на самом первом месте; какой смысл тогда отрицать фаворитизм, если он, очевидно, есть? Это неправильно. Смешение чувств, которые мешать нельзя; он должен быть рад хотя бы на половину, хотя бы за взятый кубок конструктора, но каждая мысль приводит к злости. И к отчаянию, и к бессилию – о какой команде тогда может идти речь, если против Оскара не 19 соперников, а все 919? Или сколько там у МакЛарен нанятых работников. — Не спится? Оскар вздрагивает и резко поворачивается на чужой голос. В проеме стоит Марк, и огни города подсвечивают его лицо – он улыбается. Оскар ежится и только сейчас понимает, что немного озяб. Кивает. Марк присаживается на кресло рядом, берет руку Оскара в свою и тянет на себя – приглашает к контакту, если он захочет; Пиастри колеблется, но сдается. Садится к нему на колени, кладет голову на плечо, и берет его руки в свои. Боже, не будь он настолько уставшим, от очередного сравнения размеров их рук исход был бы другим. И мысли бы из него тоже выбили, но Оскар жмурится и шумно, глубоко вздыхает. Внезапно, это раздражает слишком сильно – он фыркает и устраивается удобнее. — Ты правда хорошо постарался, — шепотом. — Ты сделал все, что мог, Оскар. — Я сделал все, что мог, — вторят в ответ, а сам он недовольно поджимает губы. — Просто это... Марк целует его в висок – дает и время, и место, чтобы высказаться. Оскар тихо выдыхает от переполняющей его нежности. — Это несправедливо. Почему Ландо... Я не понимаю. Они говорят, что фаворитизма нет и не было, что мы, как гонщики, равны, но это же не так? И все это видят, — хмыкает. — И все на это указывают, даже журналисты, даже те, кто, казалось бы, только начал разбираться в гонках. Какой смысл тогда отрицать? Ради публики? Ну хорошо, пусть отрицают для медиа, но зачем мне, глядя в глаза, говорить, что они ценят нас обоих на равных уровнях? Оскар снова хмыкает, поджимает губы. Сжимает руки Марка в своих от желания не уйти слишком глубоко в самокопание. — Почему тогда... Я не понимаю. Нет, я знаю, что это не вина Ландо, и будь я на его месте, я бы тоже держался команды и их решений, потому что от них мне только выгода, так почему... Он пару раз трясет головой, а после раздосадовано жмурится. Вопросы, на которых нет, не было и не будет ответа. — Мне жаль, малыш, — спустя некоторое время шепчет Марк, а после оставляет несколько поцелуев на макушке. Марк знает, каково это. И знает, как бессилие гложет, как отчаяние буквально пожирает изнутри – и вопросы никогда не дождутся ответа. Он знает. И Оскар знает. Оба делят одну и ту же дорожку, с которой не сойти, и решения у этого нет – только вежливо и натренировано улыбаться журналам, газетам и фанатам. И молчать. Оскару жаль, что Марк тогда был один. Марку жаль, что он не может увести Оскара с того же пути, где был и он; это съедает. Снова бессилие, только теперь не к себе, а к тому, в ком видишь себя. Оскар тяжело вздыхает и прикрывает глаза. Сон снова начинает накатывать мягкими, только более сильными волнами. Может, это, все-таки безмерная усталость и вымотанность за всю неделю. Может, это из-за недостатка сна. А может, это все-таки Марк и его магическая способность успокаивать и убаюкивать Оскара в любых ситуациях. Так или иначе, он не узнает правильного ответа; не на вопросы, которыми задавался уже несколько лет, не на то, был ли Марк магом, не на то, что является настоящей причиной сонливости. Может, это все-таки дождь?