Ристалище для двоих.

Пыль оседала на сфотх. Воздух, ещё недавно разорванный воплями толпы и лязгом стали, застыл в звенящей тишине. Теламон, бог арены, стоял в центре этого хаоса, его темные когти медленно разжимались, с них капала алая жидкость. Его величественные крылья вздымались и опускались в такт тяжёлому дыханию. Тень от капюшона поглощала его лик, оставляя миру лиж яростный оскал да копну кудрей, выбивавшихся из мрака. И сквозь эту гробовую тишину раздался мерный, твёрдый стук обуви по камню. Билдермен шёл по арене, не обращая внимания на разбросанные обломки. Его седые волосы, собранные в хвост, казались высеченными из серебра в лучах заката, взгляд из под нависших бровей суров. Он остановился в пару шагов от божества. - Прекрасное зрелище, - Голос строителя был груб, но слова отточены, как клинки. - Но сколь яростен твой гнев, столь же безобразны его следы. Стены рушаться, и арена твоя ныне-груда камней. Теламон сделал шаг вперед, когти сверкнули. -Убирайся. Я не ищу общества смертных в час своей славы. - Его голос был густым, обволакивающим, как дым. -Славы? Или позора?- не дрогнув, сказал билдермен. - Ты не венчаешься лаврами, Теламон. Ты лишь крушишь все к чему прикасаешься. В том числе и себя. Гневная дрожь прошла по телу Теламона. Тень над лицом сгустилась. -Не смей...- -Сметь? - Строитель перебил его когда в голос впервые пробралась сталь. -Я смел, когда мы в отрочестве делили краюху хлеба. Смел, когда оттаскивал тебя от драк в переулках. Я смею и сейчас. Ты думаешь эти перья скрывают тебя от меня?Я все еще вижу мальчишку что прячет ярость за маской божества. Он снял свою каску и бросил на окровавленный пол. Затем выпрямился и не отрывая сурового взгляда от тени, скрывавшей лицо друга, протянул руку. Жест был не приглашающим, а повелительным. Жест человека, привыкшего собирать камни и скреплять их волей. -Встань. Прекрати это бесчинство. Ты должен не крушить, а строить. Начни с сего танца. Теламон замер. Вся его грозная стать, вся божественная ярость, что только что сокрушала армии, столкнулась с чем-то несокрушимым - с памятью, долгом, с ... любовью. Грубый, шершавый мир детства, запах пыли и пота, и эта же рука, что всегда протянута, чтобы поднять. Он медленно, будто каждое движение давалось с боем, вложил свою когтистую ладонь в натруженную руку смертного. Их танец не был изящен. Это был бой без оружия. Билдермен вел - жёстко, уверенно, заставляя неистового Бога подчиняться ритму, что задавали его шаги. Теламон сначала сопротивлялся, его движения были порывисты, полны нерастраченного гнева. Он пытался доминировать, вести, но строитель был непоколебим. -Ты всегда был упрям, - прошипел Бог, его перья встрепенулись. - Ты не ведаешь с кем играешь. -Я ведаю, - тихо, но четко ответил строитель, сильнее притягивая божество к себе, их груди почти соприкоснулись. - Я играю с тем, чьё сердце бьётся в такт моему. С тем, чей гнев - лишь обратная сторона страсти. Их движения стали медленнее, но напряженее. Ярость плавно перетекала в нечто иное, столь же всепоглощающее. -Я не нуждаюсь в твоем снисхождении, смертный. - голос Теламона сорвался, утеряв свою божественную мощь. -Я нуждаюсь в тебе, - отозвался билдермен, его руки легли на закованную в ткани спину Бога, прижимая ещё ближе. - Всегда нуждался, и в мальчишке-сорванце , и в Боге что ярится на арене. Теламон замер. Вся его ярость иссякла, уступив место великому, оглушительному истощению. Он опустил голову, и его лоб коснулся плеча Строителя. Крылья упали, мягко обвив их обоих, словно баррикада, отгораживающая от всего мира. Они стояли так среди руин, двое мужчин, бог и смертный, связанные древней клятвой, что оказалась крепче любого божественного гнева. И в тишине, что наступила после бури, слышалось лишь их общее, выравнивающееся дыхание - тихое, наполненное гневом, прощением и той любовью, что не в силах разрушить даже время.