Печать

Церковь стояла на отшибе, там, где асфальт переходил в разбитую колеями грунтовку, а последние уличные фонари проигрывали свою безнадежную борьбу непроглядной тьме полей и старого, неподвижного леса. Церковь Святого Михаила. Не собор, влекущий толпы верующих, не паломнический центр, а забытое Богом и людьми место, затерянное на краю географии и времени. Ее каменные стены, сложенные из темного, пористого туфа, впитывали в себя влагу и столетия, отчего даже в самый ясный летний день она казалась отсыревшей, мрачной и холодной. Готические шпили, некогда гордо устремленные к небесам, теперь поникли под непосильной тяжестью прошедших эпох, а один, самый высокий, и вовсе откололся, оставив после себя рваный, незаживающий шрам на бледном челе неба. Воздух внутри был густым, неподвижным и спертым, словно в склепе. Он пропах воском от бесчисленных свечей, прогорелым ладаном и пылью старого дерева лавок, впитавшего в себя за века вздохи и мольбы. Слюда в свинцовых переплетах была настолько древней и запыленной, что лучи солнца, пробиваясь сквозь нее, окрашивались в лилово-багровые тона, ложась на каменные плиты пола пятнами. Главным украшением, ее сердцем, был алтарь. Высеченный из цельного куска черного мрамора с алыми, будто жилы, прожилками, он больше походил на древний языческий жертвенник, чем на престол для евхаристии. Ходили легенды, что камень для него добыли в карьере, который еще в античные времена считался вратами в преисподнюю. Над алтарем на почти невидимой черной цепи висело массивное, почерневшее от времени и тлена распятие. Лик Христа был искажен вселенским отчаянием, а глаза, вырезанные из темного, отполированного агата, словно следили за каждым, кто осмеливался переступить порог. Чонгук был не просто священником или монахом. Он был Хранителем. Последним в долгой череде тех, кого избирала сама эта цитадель тьмы для ее же сдерживания. Церковь Святого Михаила была для него всем: домом, миссией и позолоченной клеткой. Он был ангелом, но не тем могущественным серафимом с огненным мечом, что низвергает демонов. Он был ангелом-хранителем этого места, его духом-покровителем, рожденным из самой его святости. Его присутствие, его молитвы, его сама сущность были тем живым замком, что веками удерживал древнюю печать нерушимой. Его природа была мирной, созидающей, направленной на сохранение и гармонию. Циклы подчинялись лунным ритмам, а его сущность была наполнена тихим, целительным светом, похожим на лунное сияние. Он был идеальным Хранителем — непорочным, преданным, наивным. Свято верил в доброту своей миссии, в святость этих стен, закрывая глаза на их истинную, мрачную суть. Сейчас его крылья бессильно волочились по холодным каменным плитам пола. Изнутри его пронзила волна жара, острая, влажная и липкая, заставив судорожно сжаться пальцы на белоснежных, аскетичных одеждах. В горле пересохло, а в висках пульсировал нарастающий, низкий гул, подобный отдаленному звону колокола, зовущему не на молитву, а на погибель. — Нет, — умоляюще прошептал он, впиваясь потускневшим взглядом в искаженный лик Спасителя.  Но тело предавало его, выходя из-под контроля ангела. Воздух вокруг него сгустился, наполнившись сладким, дурманящим, почти удушающим ароматом миндаля и тягучего меда. Он пытался сдержать его, сжать в кулак свою распадающуюся сущность, «втянуть» обратно, но ничего не удавалось. Тень у алтаря шевельнулась. Не просто сдвинулась, а отлипла от стены, приобретя плотность и форму. Из-за гробницы, в самом темном, непроницаемом углу часовни, где даже багровый свет витражей боялся ступить, материализовалась фигура. Высокая, уверенная, одетая в черное, что сливалось с сумраком, будто соткана из него. Ким Тэхён. Демон. Его извечный противник, искуситель и падальщик, вечно круживший у стен его святыни, словно голодный волк. Тэхён был альфой. Его природа была прямой противоположностью Чонгука — доминантной, агрессивной, разрушительной, жаждущей обладания и поглощения. Он не пришел извне. Он всегда был здесь, в каждом треснувшем камне, в каждой частице пыли. Он был порождением самой этой церкви. Темной энергией, что веками копилась в ее камнях, впитала в себя отчаяние забытых молитв, шепот грехов, что исповедовали в ее стенах, и тлен смерти. Он был тенью, которую отбрасывала святыня. Осколком той самой демонической силы, что была запечатана под черным алтарем. Столетиями он был лишь смутным присутствием, холодным пятном в воздухе, шепотом на грани слуха. Но с появлением Чонгука, с его первым вздохом в этих стенах, все изменилось. Чистота ангела, его непорочная, сияющая омежья сущность, стала для темного демона тем же, чем является яркий, ослепительный свет для ночного мотылька — невыносимым магнитом, объектом яростной ненависти и всепоглощающего влечения. Тэхён являлся такой же неотъемлемой, органической частью церкви, как и сам Чонгук. Разрушить Чонгука означало разрушить печать, не позволяющая выйти за пределы церкви. Тэхён медленно, с некоей звериной грацией, вышел на полосу угасающего закатного света. Глаза горели едва заметным алым отсветом. Он вдохнул полной грудью, и на его губах появилась улыбка. — Что у нас здесь? — его голос был никим, бархатным. Его звучание заставляя внутренности сжаться от ужаса. — Ангелочек, разве твое место не на небесах? А пахнешь так, будто готов спуститься прямиком в ад.  Чонгук попытался сделать шаг назад, но его ноги, подкошенные слабостью и предательским томлением в низу живота, не слушались. Он с грохотом, отдающимся эхом под сводами, упал на колени перед алтарем, крылья беспомощно взметнулись и снова упали. — Уйди, нечисть, — выдохнул он, а собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Тэхён сделал еще шаг, затем еще. Он не просто приближался — он парил над ним, заполняя собой все пространство, его темная аура давила на Чонгука, как физическая тяжесть. — И оставить тебя в таком... Беспомощном состоянии? — демон присел на корточки перед дрожащим ангелом. Движения были бесшумными и плавными. Палец с длинным и острым ногтем, похожим на коготь, протянулся и коснулся пылающей щеки Чонгука. Прикосновение было ледяным, и от него по телу ангела пробежали мурашки. — Это было бы... Грешно. Чонгук зажмурился, пытаясь отгородиться от происходящего, начиная лихорадочно вспоминать молитвы. Разум плыл, строчки из Писания путались и рвались, превращаясь в бессмысленный набор слов, но он усердно продолжал, шепча их пересохшими губами. — Твои молитвы не помогут, маленький ангел, — прошептал Тэхён, приближая свои губы к его уху так близко, что тот чувствовал ледяное дуновение каждого слова. Его запах — смесь дыма и старого вина — окутал Чонгука, перебивая его собственный. — Твой Бог давно отвернулся от этого места. Он не слышит зова плоти. А я... я слышу. Я чувствую каждую твою дрожь и страх. Прикосновение пальца скользнуло по раскаленной коже виска, по мокрой от пота пряди волос, прилипшей ко лбу. Каждое касание оставляло за собой невыносимый холод, проникающий до самых костей, и одновременно — жгучую волну стыдливого ответного тепла, растекающегося по низу живота. Чонгук дернулся, пытаясь отстраниться, но его тело, охваченное огненной слабостью, не слушалось, лишь глубже прогибаясь навстречу мучителю. — Не тронь меня, — прошипел Чонгук, не желая даже на секунду чувствовать на себе чужие касания. Тэхён лишь тихо рассмеялся — низкий, бархатный звук, пробирающий до костей. — Но я ведь и не трогаю, мой ангел. Я лишь… принимаю то, что ты так щедро предлагаешь. Этот аромат… — он снова вдохнул, закрыв глаза, с наслаждением дегустатора. — Он сводит с ума. Ты пахнешь грехопадением.  Его рука скользнула ниже, обхватив шею Чонгука, но затем вновь вернулась к его лицу. Он обманчиво мягко обхватил ладонями чужой подбородок, повернув к себе Чонгука лицом. — Ты так долго запирал это в себе, — продолжил свой шепот Тэхён, приблизив свое лицо так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Так усердно молился. А все это время твоя же природа, точила камень этой церкви изнутри, готовя тебя к греху. Он резко дернул его за одежду, и тонкая ткань с треском разорвалась у плеча, обнажив горячую кожу. Чонгук вскрикнул от неожиданности. — Видишь? — Тэхён провел пальцем по обнаженному плечу, оставляя тонкую розовую полоску. На ней тут же выступили крошечные капельки крови. — Твое тело молится своему божеству. И это божество — я. Он наклонился и коснулся губами раны. Ледяной поцелуй, почти ритуальный. Чонгук вздрогнул всем телом, его крылья беспомощно затрепетали, сметая пыль с каменных плит. — Ты поступаешь низко... приравнивая себя к богу, — выдохнул Чонгук. Он сделал резкий рывок, отстраняясь от Кима. Спина с силой ударилась о резную ножку алтаря, острая боль пронзила позвонки, но была почти не заметна на фоне происходящего. Жар с каждой секундой становился все сильнее. Он пожирал его изнутри, как пламя пожирает засохшие леса. Тело предательски слабело, мышцы отказывались повиноваться, оставляя лишь дрожь. По спине, под влажной тканью одежд, струился липкий пот. В висках стучало, сливаясь с бешеным ритмом сердца, которое готово было вырваться из груди. А в низу живота закипала, пульсировала тяжелая, медовая волна желания, заставляя его сжимать бедра в тщетной попытке подавить этот стыдный позыв. Тэхён не стал преследовать его. Он остался на коленях, наблюдая, как ангел корчится в агонии у подножия своего же алтаря. Алые глаза сузились от наслаждения. — Я не приравниваю себя к нему, ангелочек, — мягко поправил он, и в его бархатном голосе звенела сталь. — Я просто указываю на того, кто отвечает на твои молитвы в этот момент. Ты просил о силе, чтобы устоять? Ее нет. Есть только я. Жар пожирал его изнутри. Воздух, густой от сладкого аромата миндаля и меда, будто стал тяжелее свинца, и каждый вдох давался Чонгуку с трудом. Прохлада мрамора ощущалась даже сквозь ткань рясы. Тэхён парил над ним, не касаясь. Темные, насмешливые глаза с алым отсветом изучали каждую дрожь, пробегавшую по телу ангела, каждый прерывистой вздох, звучавший сквозь его губы. — Не подходи, — Чонгук впился пальцами в трещины между каменными плитами пола, пытаясь обрести опору. Крылья напряглись. — Иначе я применю силу. Тэхён замер, и на его губах заиграла улыбка.  — Неужели? Продемонстрируй, ангелочек. Покажи мне свою веру. Чонгук зажмурился, и сосредоточился на том, что оставалось от его сущности — на тихом, целительном свете, что столетиями питал печать. Он вобрал в себя всю боль, весь страх, всю ярость и превратил их в молитву. Из его груди, из самой души, вырвался сноп ослепительно-белого света. Он  целился прямиком в сердце Тэхёна. Свет был чистым, святым, тем, что заставляло содрогаться саму тень. На мгновение багровый мрак часовни отступил, сметенный этим сияющим шквалом. Но Тэхён не отшатнулся. Он даже не прикрылся. Он лишь вздохнул, будто устав от детской забавы. Свет, едва не коснувшись его груди, остановился, наткнувшись на невидимую барьер. Он не отразился и не рассеялся — он был поглощен. Тьма вокруг Тэхёна сгустилась, стала плотной, как черная смола, и вобрала в себя священный луч, словно губка впитывает воду. Лишь тихое шипение, похожее на звук капающей в огонь воды, нарушило тишину. Чонгук застыл с широко раскрытыми глазами, не в силах поверить. Его последняя надежда, его самое сильное заклинание... исчезло, не оставив и следа. — Мило, — проронил Тэхён. — Но света не бывает без тени, маленький ангел. А я — тень, которую отбрасываешь ты сам. Ты не можешь прогнать то, что является частью тебя. И тогда за его спиной пространство исказилось. Воздух затрепетал, и из него родились два крыла. Они были огромными, мощными, и покрытыми черными перьями. Они были темнее самой черной ночи, матовыми, не отражающими ни единого лучика, словно поглощающими саму возможность света. Каждое перо было идеально очерченным, острым на конце. От них исходил леденящий ветер, пахнущий озоном после грозы, древней пылью и чем-то диким, первобытным. Эти крылья не просто распахнулись — они затмили собой все. Они перекрыли вид на алтарь, на витражи, на почерневшее распятие. Крылья Чонгука, сияющие перламутром, казались рядом с этими исполинскими черными опахалами бледными, хрупкими и беспомощными. Чонгук бессильно опустился на колени. Его собственная воля, его сопротивление, сама его вера ломались под этим весом. Жар внутри вспыхнул с новой, неистовой силой, выжигая последние мысли, оставляя лишь животный, всепоглощающий страх и.. Позорное, предательское влечение. Чонгук сам не помнил, как Тэхён начал его целовать. Первый в его жизни поцелуй, и он принадлежал самой Тьме. Губы Тэхёна были холодными, но властными, они двигались уверенно и требовательно, заставляя его собственные отвечать вопреки воли. Когда ангел оставался неподвижным, застыв в шоке, демон укусил его за нижнюю губу — резко, до боли, до металлического привкуса крови. И затем, с наслаждением гурмана, его язык скользнул по ранке на губе. Чонгук рванулся назад, отрывая губы с тихим, влажным звуком. Грудь вздымалась, выталкивая наружу прерывистые всхлипы. — Я не могу... Не могу... — он бормотал, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Он попытался отползти, но Тэхен не позволял. — Это грех... — Твой грех начался не с меня, — Тэхён не стал удерживать его силой, но его руки легли на его бедра. Длинные пальцы впились в напряженные мышцы сквозь тонкую ткань, и это прикосновение, парализовало ангела сильнее стальной хватки. — Он начался, когда твое тело, созданное по воле твоего же Бога, взбунтовалось против тебя самого. Я лишь... Принимаю дар, который ты не в силах больше удерживать. Одна ладонь скользнула вверх, к его животу, и Чонгук вздрогнул всем телом, почувствовав, как по коже бегут мурашки, смешиваясь с внутренним пожаром. Он пытался молиться, шептать святые имена, но в голове, крутились лишь обрывки проклятых, постыдных мыслей о том, как эти холодные пальцы будут двигаться ниже. Он чувствовал, как его собственная влага, горячая и липкая, пропитывает тонкую ткань его одежд, позоря его еще больше. — Пожалуйста... Не нужно... — он прикрыл лицо руками, чувствуя, как горит вся его кожа, от кончиков ушей до щиколоток. Крылья беспомощно затрепетали. — Но ты прекрасен в своем стыде, — голос Тэхёна был низким, гипнотизирующим. Пальцы провели по линии ребер, и Чонгук невольно, предательски выгнулся, подавшись навстречу прикосновению, прежде чем с силой откинуться назад, ударившись головой о камень. — Борешься сам с собой. Твое тело говорит «да», а твоя душа кричит «нет». Какой интересный диссонанс. — Я не хочу этого! — выкрикнул Чонгук, но его бедра едва заметно задвигались, ища трения, облегчения, и он ненавидел себя за это непроизвольное, постыдное предательство. Горячие, соленые слезы текли по его щекам. — Я не хочу... — Не плачь, — прошептал Тэхён, но в его голосе не было и тени сострадания. Он большим пальцем стер слезу с его пылающей щеки.  И не стал больше медлить. Одним резким, точным движением он вцепился в ворот его белоснежных одежд. Раздался резкий звук рвущейся ткани, и священные одеяния с шелестом упали на пыльные каменные плиты. Ангел остался полностью обнаженным под безжалостным, окрашенным в багровые тона взглядом витражного окна. Кожа покрылась гусиной кожей от холода и стыда. Он попытался прикрыться крыльями, сжать их вокруг себя, но Тэхён с одной лишь насмешкой легко, почти небрежно, отстранил эти сияющие перья, обнажив его хрупкое тело. Чонгук был прекрасен. Румянец разливался горячими пятнами по щекам, растекался по шее, спускался на грудь. Узкая талия подчеркивала линию бедер, делая ее еще более соблазнительной и уязвимой. На его груди выделялись два небольших соска — нежно-розовые, почти бесцветные в его обычном состоянии, а теперь налитые кровью от возбуждения, напряженные и чувствительные до боли.  Взгляд Кима неизбежно скользил ниже, к тому месту, где его плоть заявляла о своей природе громче любых слов. Стройные ноги были беспомощно раздвинуты, обнажая внутреннюю поверхность бедер, где кожа была особенно тонкой и нежной.  Член с каплей прозрачной влаги на кончике, выдавленной наружу неконтролируемыми спазмами желания уже был в состоянии полуэрекции, прижавшись к низу живота. И идеальная гладкость у основания, которая лишь подчеркивали ангельскую невинность. — Не смотри... — снова вырвался у Чонгука жалкий шепот, когда взгляд демона с наслаждением скользнул по каждому сантиметру его обнаженной кожи. — Я буду смотреть, — возразил Тэхён и его пальцы обвели хрупкую дугу его ключицы, затем медленно, неумолимо поползли вниз, по центру груди, через вздымающийся живот. — Я запомню каждый твой содрогающийся вздох, каждый мурашек на твоей коже, каждый стон, что ты попытаешься сдержать. Его рука легла на внутреннюю поверхность его бедра, снова заставив Чонгука вздрогнуть и инстинктивно попытаться сомкнуть ноги. Но это было бесполезно. Тэхён мягко, но с непреодолимой силой, раздвинул их, вставая на колени между ними.  Тэхен явно не рассчитывал на дальнейшее сопротивление, поэтому Чонгук воспользовался моментом. Он изо всех сил рванулся, выскользнув из под демона. — Ох, ангелок, — пророкотал демон, глядя на омегу. Чонгук не оглядывался. Он пополз, потом встал на колени, а затем, шатаясь, поднялся на ноги. Ноги подкашивались, между бедер текло, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он двигался вдоль рядов скамей, к темному углу за исповедальней, пока крылья волочились по полу за ним. — Куда ты, ангел? — раздался голос Тэхёна прямо у него за спиной. — От себя не убежишь. Чонгук споткнулся о ступеньку и рухнул за массивную кафедру, прижимаясь спиной к холодной каменной стене. Он обхватил колени дрожащими руками, пытаясь стать меньше, незаметнее. Слезы текли по его лицу ручьями, смешиваясь с потом. Он слышал свои собственные предательские всхлипы и запах своего возбуждения, густой и сладкий, выдававший его с головой. Шаги приблизились. Вот они обошли кафедру. Тэхён стоял над ним, заслоняя своими крыльями скудный свет. — Ну что, — тихо произнес он. — Устал? Испугался? Чувствуешь, как горит все внутри, и знаешь, что только я могу помочь? — Уйди... — прохрипел Чонгук, зарываясь лицом в колени. — Оставь меня... — Я не могу тебя оставить, — Тэхён присел на корточки перед ним. Его палец коснулся мокрой от слез щеки, и Чонгук вздрогнул, но отшатнуться было некуда. Его рука скользнула вниз, обхватив его лодыжку. Чонгук вскрикнул и попытался вырваться, но демон лишь сильнее сжал хватку и потащил его из укрытия. Чонгук цеплялся пальцами за неровности камня, царапая их, но это было бесполезно. Его вытащили на открытое пространство, под самый алтарь, и снова бросили на пол. На этот раз в движениях Тэхёна не было и тени игры. Была только железная решимость. Он перевернул его на живот, прижал к холодному полу грудью, не давая пошевелиться. Одна рука прижимала его крылья у основания, причиняя почти невыносимую боль. — Хватит, — прозвучал у него над ухом низкий, лишенный всяких эмоций голос. — Игры окончены. Он медленно, с невыносимой преднамеренностью, провел ладонью по его дрожащей спине, вдоль линии крыльев. Чонгук застонал, пытаясь отстраниться, но демон прижал его еще сильнее. — Какое чудо, — прошептал Тэхён, и пальцы коснулись основания крыла, там, где перья сливались с кожей. — Такая хрупкая святость. Такая легкая ломкость. Он сжал это место, не сильно, но достаточно, чтобы вызвать волну острой, странной боли, смешанной с чем-то таким постыдным, что Чонгук вскрикнул. Крыло затрепетало в судорожном спазме. — Не трогай их... — взмолился он, слезы снова наворачиваясь на глаза. Крылья были самым сокровенным, самой чистой частью его. И Тэхён осквернял их одним лишь прикосновением. — Почему? — демон продолжил массировать чувствительное место, и Чонгук почувствовал, как по всему крылу разливается тепло. — Они ведь тоже часть тебя. И они так же откликаются на меня. Чувствуешь? Чонгук не отвечал, кусая губу до крови. Он чувствовал. О, как он чувствовал! Каждое прикосновение к крыльям отзывалось эхом в самой его промежности, заставляя его бедра непроизвольно двигаться, тереться о холодный камень в тщетной попытке облегчить зуд, который становился все невыносимее. Тэхён перевернул его на спину. Взгляд скользнул по обнаженному телу, по ангельскому лицу, искаженному мукой и желанием. — Смотри на меня, — приказал он тихо. Чонгук зажмурился, отворачиваясь. — Смотри на меня, — повторил Тэхён, и в голосе зазвучала сталь, а пальцы с силой сдавили чужие бедра. Чонгук закричал, его веки сами собой распахнулись. Он смотрел в глаза демона, в эту бездну алого торжества, и чувствовал, как его воля тает, как воск. — Вот так, — Тэхён улыбнулся. Чонгук лежал распластанный, грудь тяжело вздымалась, крылья беспомощно раскинулись в разные стороны.  Прежде чем Чонгук успел понять, что происходит, Тэхён мощным движением подхватил его на руки. Ангельские крылья беспомощно свисали. Несколько шагов — и он оказался на холодной, полированной поверхности главного алтаря. Чонгук лежал на спине, раскинувшись, как жертвенное приношение прямо перед распятием. — Нет... слезь... — попытался протестовать Чонгук, пытаясь приподняться на локтях, но Тэхён легко оттолкнул его обратно. — Тише, ангел, — его голос был сладким, как яд. — Ты на святом месте. Веди себя подобающе. Ледяной камень алтаря обжигал его спину, а внутренний пожар пожирал его изнутри. Этот контраст сводил с ума. Он чувствовал себя оскверненным уже одним своим положением — нагое, возбужденное тело на месте, где должны были возноситься молитвы. Тэхён стоял рядом, взгляд медленно скользил по его дрожащему телу, с наслаждением впитывая каждую деталь его унижения. — Ты истекаешь святостью, — прошептал он, наклоняясь. — Прямо здесь, на алтаре твоего Бога. И пахнешь так, будто сам просишь, чтобы тебя осквернили. Он провел пальцем по внутренней стороне его бедра, собрал каплю его влаги и с наслаждением размазал ее по его коже. Чонгук вздрогнул, сдавленно вскрикнув. Это слишком. — Пожалуйста... хватит... — умолял он, но его бедра предательски приподнялись, следуя за убирающейся рукой. — Хватит? Но мы только начинаем. Тэхён опустился на колени перед алтарем. Его руки легли на колени Чонгука и мягко, но неумолимо раздвинули их. Чонгук замер, дыхание застряло в груди. Он чувствовал, как его мышцы сжимаются в тщетной попытке сопротивления, как его самая сокровенная часть обнажается под этим взглядом.  — Прекрати... — прошептал он, закрывая лицо руками, не в силах вынести взгляд Тэхёна, который изучал его. Но Тэхён не прекратил. Он мягко, но настойчиво раздвинул его ягодицы, открывая все. И тут Чонгук почувствовал это с новой, мучительной силой — горячую, липкую влагу, сочащуюся из него самого. Он чувствовал, как по внутренней стороне бедер медленно стекают струйки, как его собственный запах, густой и сладкий, становится только интенсивнее от этого позорного обнажения. Слезы с новой силой потекли из глаз. Горячее, влажное прикосновение. Не пальцев. Языка. Тэхён медленно, с развратной нежностью, провел кончиком языка по его внутренней поверхности бедра, так близко к источнику его муки, что Чонгук взвыл, впиваясь пальцами в каменную столешницу. Это было одновременно отвратительно и блаженно. — Вкусно, — прошептал демон, и его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. — Сладко. И так по-ангельски чисто в своей испорченности. И продолжил. Он исследовал, ласкал, покусывал нежную кожу, вылизывал влагу, что обильно сочилась из него, заставляя Чонгука биться в истерике на холодном камне. Каждый прикосновение было ударом молота по остаткам его самообладания. — Перестань... Я умру... — рыдал Чонгук, а тело выгибалось, совершенно не в силах контролировать свои реакции. — Умереть от наслаждения? — Тэхён поднял голову. Губы и подбородок блестели от чужой смазки, но его это, казалось, совсем не смущало. — Какой поэтичный конец для святого. Он снова наклонился, и на этот раз его язык нашел самую суть, само ядро его муки. Он не проник внутрь, а лишь с невероятной нежностью провел по самому чувствительному месту, и крик Чонгука эхом разнесся под сводами церкви. Его пальцы с такой силой вцепились в алтарь, что, казалось, вот-вот сломаются. Он лежал на алтаре, облитый слезами и позором, а демон у его ног продолжал свою медленную, методичную пытку, вылизывая его. Тэхён отстранился от него уже через пару минут, довольно облизываясь. Он что-то сказал, но Чонгук, все еще содрогаясь от эха того, что только что произошло, не разобрал чужих слов. Но когда длинные пальцы Тэхёна, смазанные его же собственной влагой и уже не имеющие когтей, вновь коснулись его размягченной, чувствительной кожи, он инстинктивно попытался сомкнуться. — Нет... Больше не надо...  Но палец все равно уперся в его вход. Чонгук замер, глаза расширились от ужаса. Он почувствовал давление. Тело, еще несколько мгновений назад трепетавшее от удовольствия, снова напряглось, пытаясь сопротивляться вторжению. — Расслабься, — прошептал Тэхён, наклоняясь так близко, что его дыхание, пахнущее дымом и вином, овеяло лицо ангела. — Чем сильнее ты борешься, тем больнее будет. Твое тело уже готово принять меня. Доверься ему. Но Чонгук не мог довериться. Каждая клеточка его существа протестовала. Он впился пальцами в холодный мрамор, крылья беспомошно затрепетали. Он пытался оттолкнуть демона, но руки отказывались слушаться. Тэхён не стал ждать. Медленно начал вводить палец внутрь. Боль была острой, обжигающей. Чонгук вскрикнул, выгибаясь, пытаясь вырваться, но демон своей свободной рукой прижал его бедро к алтарю, обездвижив. Палец продвигался глубже, растягивая узкие, неподготовленные мышцы, вторгаясь в самое сокровенное. — Остановись... Молю... — слезы снова хлынули из его глаз, смешиваясь с потом на висках. — Ты молишь не тому богу, — холодно ответил Тэхён, не останавливаясь. Внутри было тесно, горячо и невыносимо влажно. Чонгук чувствовал каждую фалангу, каждый сустав пальцы внутри себя. Стыд пылал на щеках жарче любого позора. Впрочем, ничего более постыдного, чем это, он еще не чувствовал. Тэхён начал двигать пальцем — сначала медленно, почти осторожно, затем все увереннее. Боль постепенно начала отступать, уступая место странному, непривычному ощущению наполненности. И вместе с ним, к ужасу Чонгука, вернулось и предательское тепло, пульсирующее в низу живота. Собственное тело, вопреки его воле, начинало привыкать. — Вот так, — Тэхён наблюдал за его лицом, за каждой сменой выражения от боли к растерянности и обратно. Прежде чем Чонгук успел что-то сказать, он почувствовал, как давление усилилось. Второй палец присоединился к первому, растягивая его еще сильнее. На этот раз крик застрял в горле. Чонгук зажмурился, кусая губу. Два пальца двигались внутри него, растягивая мышцы, готовя для чего-то большего. Звук влажной кожи, его собственное предательское шипение, когда пальцы находили особенно чувствительное место — все это смущало сильнее некуда. Дыхание сбилось, превратившись в серию коротких, прерывистых всхлипов. Жар снова накатывал волнами, но теперь он исходил не только изнутри, но и от этого чужого присутствия внутри него. Бедра бессознательно начали двигаться в такт этим медленным, растягивающим толчкам. — Нет... Я не хочу... — бормотал он, но уже от отчаяния. — Хочешь, — поправил его Тэхён, и в голосе снова зазвучала та же сладость, что и прежде. Пальцы изменили угол, надавили глубже, и нашел то, что искали. Чонгук выгнулся дугой, спиной отрываясь от алтаря, а из груди вырвался стон — долгий, вибрирующий, полный такой постыдной, что ему тут же захотелось провалиться сквозь землю. Тэхён ухмыльнулся, почувствовав, как внутренние мышцы ангела судорожно сжались вокруг его пальцев. — Нашел, — прошептал он и повторил движение, нажимая на ту же точку снова. Чонгук закричал. Он больше не мог это сдерживать. Тело вздрагивало в конвульсиях, член, оставленный без внимания, напрягся до боли, извергая на живот и грудь струйки прозрачной жидкости. Спазм, спровоцированный насильственной стимуляцией. Пальцы демона продолжали свою работу внутри него, растягивая его еще сильнее, готовя к главному акту осквернения. Он чувствовал, как его сфинктер, размягченный и податливый, уже не оказывает такого сопротивления. Тэхён медленно извлек пальцы, и Чонгук вздрогнул, чувствуя внезапную, пустоту в растянутых мышцах. Грудь тяжело вздымалась, щеки раскраснелись и не было сил даже на то, чтобы лишний раз пошевелить крыльями, распластавшимися по алтарю. Взгляд Тэхёна, блуждавшие по обнаженному телу ангела скользнули по крылу, которое лежало ближе к краю алтаря и зацепился за кончики перьев. Там, на самых концах, где нежное оперение должно было переливаться лунным светом, появилась странная муть. Яркая белизна начинала тускнеть, будто выцветая на солнце. Несколько длинных  перьев потеряли свой перламутровый блеск. Их ослепительная белизна потускнела, приобретя холодный, пепельно-серый оттенок, словно их коснулась сажа. Кончики двух самых длинных перьев и вовсе почернели, став матовыми и безжизненными. Это было едва заметно. Всего лишь опавшие края, но на фоне безупречной белизны это выглядело шокирующим клеймом, первым тревожным звонком надвигающейся беды. Тэхён замер, и на его губах появилась  улыбка. Он не стал тянуть Чонгука за крыло, чтобы рассмотреть лучше, хотя очень хотелось. Просто наблюдал, как яд его присутствия и осквернения проникает в самую суть ангела. — Ах, вот оно как, — прошептал он, и его голос прозвучал с тихим, почти благоговейным удивлением. Он все же не сдержался и протянул руку, поймав кончик одного из почерневших перьев между пальцами, легонько потянув. — Непередаваемо.. Чонгук, оглушенный стыдом и болью, сначала не понял, на что смотрит демон. Но леденящий ужас, исходящий от самого основания его крыла, заставил его повернуть голову. Его глаза расширились от ужаса. Это было страшнее любой боли, любого унижения. Его плоть можно было осквернить, но крылья... Крылья были его духом, его небесной природой. Он попытался дернуть крылом, отпрянуть, но тело не слушалось, а Тэхён уже двигался, занимая свою позицию между его раздвинутых ног. — Что... Что ты сделал? — голос был хриплым от слез. — Ничего, мой ангел, — Тэхён отпустил перо и снова навис над ним, хотя взгляд все еще был прикован к почерневшим кончикам. — Это просто твоя сущность... Откликается на мою. Ты начинаешь обретать свою истинную форму. И тогда Тэхён вошел в него. Глубоко, неумолимо, заполняя его целиком. Сначала — лишь неприятное давление, растяжение, заставляющее его задержать дыхание. Тело, уже разогретое и подготовленное, начало отвечать само, против его воли. Мышцы, которые только что напрягались, теперь мягко облегали член, и каждый толчок начинал задевать какие-то потаенные точки, посылая по его жилам не волны боли, а постыдного удовольствия. Чонгук начал издавать первые стоны, которые сдерживать уже не получалось. И пока Тэхён двигался в нем, устанавливая свой ритм, Чонгук чувствовал, как ледяное онемение в крыльях сменялось странным, щекочущим жаром. Он лежал, раскинув руки, и его правое крыло, беспомощно свесившееся с алтаря, было на виду. Пепельная дымка на кончиках перьев начинала расползаться. Она спускалась, захватывая все новые и новые перья. Серый оттенок густел, превращаясь в насыщенный графитовый, а затем — в матово-черный. Чернота расползалась прожилками, пятнами, будто чернила. Уже не десятая, а почти треть крыла утратила свой сияющий белый цвет, превратившись в подобие демонического крыла Тэхёна. Тэхён наблюдал за этим, не скрывая восторга. Он наклонился к лицу Чонгука, дыхание было горячим и учащенным. — Смотри, — прошептал он. — Смотри, как твоя святость бежит от тебя, ангел. Чонгук зажмурился, но не мог скрыться от истины. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Каждое движение Тэхёна внутри него приносило не только приступы унизительного удовольствия, но и новую волну тьмы, растекающуюся по его крыльям. Стоны становились все менее похожими на молитвы и все более — на признание получаемого удовольствия. — Ах... — этот звук сорвался с его губ против воли, что Чонгук сам испугался его. Он попытался сжать губы, заткнуть рот ладонью, но Тэхён переплел свои пальцы с его и прижал его руку к алтарю. — Не сдерживайся, — демон наклонился к его уху, кусая хрящик. — Я хочу слышать, как твоя святость превращается в прах. И Чонгук не мог больше сдерживаться. Дыхание превратилось в серию прерывистых, хватающих воздух всхлипов. Стоны рвались из груди, становясь все громче. Он забыл о молитвах. Забыл о Боге. Забыл о своем предназначении. Весь мир сузился до этого алтаря, до леденящего мрамора под спиной и до тела, которое выжимало из него одну постыдную волну удовольствия за другой. Бедра, которые прежде пытались сомкнуться, теперь бессознательно приподнимались навстречу каждому толчку, ища большего. Крылья больше не лежали беспомощно. Они вздрагивали и трепетали в такт движениям Тэхёна, а потемнение на них расползалось все быстрее, будто подпитываемое его собственным растущим экстазом. Уже половина одного крыла и треть другого утратили свой сияющий белый цвет, превратившись в матово-черные. Контраст был пугающим и невероятно эротичным — невинность, пожираемая тьмой наслаждения. Тэхён наблюдал за этим, а алые глаза горели триумфом. Он видел, как лицо ангела искажается сладострастием, как его губы, припухшие от поцелуев и укусов, раскрываются в немом крике, как слезы, высохшие от жара, сменились румянцем. Он чувствовал, как внутренние мышцы Чонгука судорожно сжимаются вокруг него. — Вот так, — рычал он, ускоряя движения, становясь все более резким. — Кончай, ангел. Покажи своему Богу, как ты наслаждаешься в объятиях тьмы. Тело взметнулось в последнем, мощном спазме. Громкий стон вырвался из груди и эхом разнесся под готическими сводами. Сознание помутнело, захлестнутое волной оргазма, которая смыла последние остатки его веры. Он кончил, чувствуя, как горячая влажность разливается по его животу. Тэхён, чувствуя, как тело ангела бьется в окончательных, покорных судорогах, издал низкий, победный рык. Он впивался пальцами в бедра Чонгука, а темная аура сгустилась до физической тяжести, давящей на грудь и затуманивающей разум. Затем последовал последний, мощный толчок, заставляющий все тело ангела содрогнуться. Чонгук почувствовал, как демон изливался прямо внутрь. В этот самый миг крылья Чонгука потемнели окончательно. Последние островки сияющей белизны угасли, поглощенные матовой, бархатистой чернотой. Они больше не отражали багровый свет витражей — они поглощали его. Тэхён медленно выпрямился и осмотрел на свое творение: разбитый, запятнанный ангел, чья святость была обращена в прах. Он довольно быстро поправил штаны и сделал шаг назад, как его форма начала терять четкость. Плотная материя его тела растворилась, превратившись в тень. Он не ушел, не растворился в воздухе — он просто вернулся в то, чем всегда был: в саму тьму церкви. Тень от алтаря сгустилась, шевельнулась и уползла в угол, слившись с другими тенями, став неотличимой от них. Тишину нарушал лишь прерывистое дыхание Чонгука. Он лежал неподвижно, чувствуя ледяную пустоту внутри и снаружи. Липкая влага на его животе и бедрах медленно остывала, а холод мрамора проникал все глубже, до самых костей. Вековое давление, которое он всю свою жизнь удерживал своими молитвами, своей сущностью, исчезло. Стены церкви Святого Михаила, веками бывшие непроницаемой клеткой, теперь были просто старыми камнями. Печать, что сдерживала демоническую силу под алтарем и не выпускала Тэхёна за пределы священной земли, перестала существовать. Он медленно повернул голову и посмотрел на почерневшие перья своего крыла, беспомощно лежащие на камне.  Теперь ничто не держало Тэхёна в этих стенах.