Отражение

      Из всей дороги по Петербурга Павел запомнил лишь лихорадку. Снаружи мороз кусал за щеки и нос, грыз пальцы, лез за воротник и в сапоги, а внутри горячий комок боли катался от левого виска к груди, и от этого никак не получалось унять дрожь. Сани качались, в такт им качался и Павел, иногда проваливаясь в забытье, иногда приходя в себя, но даже в самом глубоком омуте беспамятства не переставая мерзнуть и гореть.              В голове громоздились рассчеты. Сотни точек, от каждой из которых расходился веер на бесконечность. Юшневский, Муравьев, Волконский, поляки, первая армия, вторая, клубок петербургских товарищей, который едва ли можно считать единой силой — Павел мучительно просчитывал кто и как поведет себя, кто о чем знает, а о чем догадывается, и что и как теперь можно говорить о каждом из них ему самому. Мммайборода… каждый раз он спотыкался об это имя, потом усилием воли приказывал себе не думать, но каждый же раз это заканчивалось только очередной вспышкой головной боли.              Иногда бред брал свое, и тогда Павел что-то говорил, кого-то звал, командовал, уговаривал, но наружу из сухих губ вырывалось только слабое сипение, переходившее в мучительный, долгий кашель.              Где-то на маленькой станции под Псковом он понял, что умирает. Не от того, что ему стало как-то особенно дурно — по серым, вытянувшимся лицам своего конвоя.              — Сейчас-сейчас, ваш благородие, — необычно ласково приговаривал солдат, ехавший сегодня с ним рядом. — Сейчас, в тепло, чаю, с сахарком, а? Сейчас помогу вам, вы тулуп-то только не роняйте.              В кандалах каждое движение стало неуклюжим и медленным, и Павел скорее висел на руках у провожатых, чем шел сам. Тогда, едва соображая, он повернулся к порученцу Чернышова, который всем заправлял, и четко прочитал по губам, как тот сказал жандарму: «Черт, он кажется, не жилец…».              Потом мир померк вовсе.              Очнулся уже в доме; было душно и пахло квашенной капустой, немного саднило руку, а над ним стояла женщина в белом платке с тазом и мужчина — кажется, врач.              — Поглядите-ка, — тот первым заметил, что Павел открыл глаза. — А вы говорили: «Батюшку, батюшку», — он обтер полотенцем лезвие, сложил его, небрежно бряцнул в таз. — А господин арестант еще поживет, а? Поживет, конечно!              — Да батюшку все же позвать бы… — нерешительно сказала женщина. Голос у нее был совсем молодой.              — Я лютеранин, — прохрипел Павел.              — Ну это вы уж как-нибудь сами, — отмахнулся мужчина, пошуршал чем-то вне Павловой видимости — и был таков.              Следующие дни слились для Павла в единую слепящую полосу. Жар, холод, боль и слабость, краткие часы просветлений, странное, не молодое и не старое лицо женщины в белом платке, ее не высокий и не низкий голос, ледяной компресс, запах капусты и жидкий, чуть теплый суп, вкус трав на языке, лучина, мурлыкающий кот, шаги матери, окрики солдат… Низкий шепот: «Молчи»…              В один из дней Павел сквозь пелену бреда явственно различил голос Сергея Муравьева. Тот командовал, но словно проповедовал, и когда на самом краю яви и нави Павел перестал различать слова, вместо них он явственно слышал то теплое и сокровенное, что Сергей нес в душе и что хотел поделить теперь на всех.              «Мир добрый, я добрый и все люди на свете добрые. Нам просто иногда сил не хватает взять и поступить по совести. Но теперь-то мы можем! Но теперь-то все будет хорошо!».              — Прекраснодушный идиот, — сквозь слезы прошептал Павел и открыл глаза.              На него непроницаемо глядела странная женщина в белом платке.              — Что? — прохрипел он.              — Солоноворот.              — Что?              — Самая длинная ночь в году, — сказала она. Повернулась, взяла кружку, помогла Павлу напиться. Чуть теплое кисловатое питье обожгло больное горло. — Время дрожит.              При свете лучины одна половина ее лица казалась алой, а вторая терялась в тенях, и только глаз светил, будто в этой темной комнате ловил на себе отсветы луны.              — Это не время, это я, — замирая от иррационального ужаса, проговорил Павел.              — Ты тоже, — покорно согласился женщина. — Не знаю, не понимаю. Две дороги, три, пять… Я считать-то до стольки не умею.              Он понял, о чем она говорит. Не умом — той частью своей души, которая помнила старые сказки и верила в водяных. Мир замер, время дрожит, чтобы с первыми лучами солнца начать новый круг; и Павел замер, не живой и не мертвый, в ласковых объятьях Хель, чтобы поутру умереть или выжить, а сама она и вовсе вечно на этой грани, но нынче все грани так тонки, что даже из ее неживого-немертвого царства видны все дороги, куда ни рискнешь пойти.              — Напряди мне судьбу, милая, — неожиданно для себя, нежно, как возлюбленной, сказал Павел. — Долгую и счастливую.              «Чтобы мог я, как Сережа… Сказать, мир мол, добр, и все люди добры. И самому себе верить»              И так его обрадовала эта мысль, такое облегчение принесла…              — Долгую и счастливую, — задумчиво проговорила женщина в белом платке. — Долгую и счастливую… Что ж, это можно, мой хороший. Легкую только не обещаю…                                   В самую долгую ночь года Николай Павлович тоже ощущал, как дрожит время. Впрочем, быть может, дрожал он сам или сам мир шатался — вряд ли кто-то теперь мог сказать точно.              Он был здоров, хоть и совсем легко ранен в ногу, и мог только мечтать отключиться на краткий миг — открыть глаза и увидеть подле себя лейб-медика, который сказал бы ему, что Его Высочество (Его Величество?) серьезно болен, бредил, и лишь прибредился ему Московский полк на Сенатской площади, пальба и неделя уличных боев, в котле которых никто уже к вечеру второго дня не руководил никем, зеваки брались за камни и дубьё, а подразделения могли несколько раз переходить из лагеря в лагерь, а то и вовсе дезертировать.              Дни тянулись и тянулись, в сводках погибших появлялось все больше знакомых имен, улицы города вымерли, появились банды мародеров, а перевес сил медленно, но верно склонялся к стороне бунтовщиков.              Когда Николаю сообщили, что Милорадович своей волей военного губернатора призвал к себе всех командиров — правительственных и восставших — он понял, что сражение проиграно. Но не война.              Не война.              Птичка, дети, матушка, Мишель с невесткой — они собрались все месте в бывшем кабинете Александра. Николай вошел, и сразу сморщил нос — отчетливо пахло нервными каплями и солью от обмороков. Сзади так же шмыгнул носом верный Александр Христофорович — он последний оставался при Николае даже в эти тяжелые часы. Брат стоял у стола с перевязанной головой, бледный и серьезный. Матушка, создатель ее благослови, держалась лучше всех.              — Что там? — спросила она, кивком указывая на плотно занавешенное окно.              — Боюсь, пришло время вам всем покинуть город, — сказал Николай.              Конечно же, они заговорили почти разом.              — Нет, никогда!              — Неужели опасность так велика?              — Ох, хоть бы вместе, вместе не так страшно…              — Ты поедешь с нами?              — А что же войска?              Николай почувствовал, как дрожь внутри и снаружи усиливается, как иссякают невеликие после стольких бессонных ночей силы… и рявкнул:              — Немедленно! Или я не ваш государь?              Офицеры и прислуга засуетилась. Няньки принялись одевать детей. Птичка Александра заплакала, но плотно сжала губы и несколько раз отрывисто кивнула; бледная, как тень, Елена принялась ее утешать. Михаил по-прежнему стоял больной и потерянный.              — Скажи, что ты тоже едешь, — проговорил он. — Выберемся из столицы, соберем войска, разошлем депеши…              — Я еду, — соврал Николай. — Не думай ни о чем, я еду… Тебе бы полежать…              Снаружи послышались звуки борьбы, грохнуло несколько выстрелов — и двери распахнулись. Вскрикнула Елена. Николай выхватил шпагу, Бенкендорф вскинул пистолеты.              В кабинет ввалилась дюжина солдат, а вслед за ними — князь Трубецкой. Прошедшие дни тоже не были к нему ласковы: раскроена и грубо сшита щека, темные тени под глазами, перчатки совсем не белы, а в глазах… в глазах, пожалуй, что отчаяние.              — Господа, — выкрикнул он, едва перешагнув порог. — Ваше Величество. Вы арестованы.              — Вот как, — матушка бесстрашно шагнула вперед, и Николай поразился, какое величие и волю излучала ее фигура. — И чьим же именем?              — Временного правительства, — не смутился Трубецкой. — Господа, прошу вас сдать оружие, и я гарантирую вам жизнь.              В пору было рассмеяться: «Ох, бросьте, Сергей Петрович, кто бы смог сейчас хоть что-то гарантировать? Надолго ли? На пару часов?», но смеяться не тянуло.              — Сейчас! — рявкнул Николай, и в тот же миг Бенкендорф разрядил пистолеты в Трубецкого и ближайшего к нему солдата, а матушка одним уверенным движением толкнула нужную шпалеру, открывая тайный ход.              Силы были, конечно, не равны, но в тесном пространстве, лишенные командира, солдаты Трубецкого подарили им несколько лишних секунд, пока разобрались, что делать. К тому времени как в кабинет заскочил незнакомый Николаю прапорщик и принялся командовать, мужчины — сам Николай, Мишель, Александр Христофорович и Сашин воспитатель — успели занять оборону, прикрывая своими спинами женщин и детей.              Первым штыком достали Мишу. Тот и так был плох и едва ли мог защищаться по-настоящему. Брат повалился на пол, зажимая рану в животе. Кровь была алая и лилась быстро.              — Ваше величество, — Бенкендорф успел повернуться к нему и почти с мольбой выкрикнуть: — Идите! — на него наступали сразу трое, и ясно было, что бой не затянется.              Николай действительно сделал несколько шагов назад, что есть мочи стукнул по шпалере, и запечатал тайный ход.              — Довольно, — чувствуя, как нарастает шум в ушах, выплюнул он. — Довольно, я сдаюсь. Отпустите моих людей и найдите врача!