Possessiveness

      Пыль в библиотеке Невермора пахла по-особенному. Не просто старыми книгами, а временем, смешанным с запахом воска для полов и легким, едва уловимым ароматом электричества от разрядов, которые иногда потрескивали между стеллажами. Уэнсдей Аддамс сидела за своим привычным столом в самом углу, где свет от витражей отбрасывал на пол синевато-зеленые пятна, похожие на застывшие лужи яда. Перед ней лежал трактат по средневековым методам вскрытия, но слова расплывались перед глазами. Ее внимание было приковано к другому столу, у окна. Там сидели Энид Синклер и Бруно Юнсон. Обычный пёс, который хочет заполучить свое и бросить в любой, удобный ему момент.              Энид, вся сияющая, жестикулировала, рассказывая что-то, а Бруно смотрел на нее с таким восхищением, что у Уэнсдей свело челюсть. Он кивал, улыбался своей глупой, открытой улыбкой, и один его неуклюжий локоть едва не смахнул со стола стопку книг. Энид рассмеялась, звонко, как колокольчик, и этот звук пронзил Уэнсдей больнее, чем любой клинок.              «Она смеется с ним так же, как смеется со мной», — промелькнуло в голове у Уэнсдей, и эта мысль была настолько чужеродной и раздражающей, что она чуть не сломала перо в руке.              Она не ревновала. Это было абсурдно. Ревность удел слабых, неуверенных в себе людей. Она была Уэнсдей Аддамс, и она никому ничего не должна была доказывать, а уж тем более предъявлять права на чье-то внимание. Энид была ее навязчивой, шумной, невыносимо яркой соседкой по комнате. И… другом. Возможно, единственным. Но когда она видела, как Бруно тянется к прядке ее разноцветных волос, будто проверяя, настоящие ли они, что-то темное и холодное шевельнулось в груди Уэнсдей. Это было похоже на ядовитую змею, которая медленно просыпалась от спячки.              Вечером, в их общей комнате, Энид не умолкала ни на секунду.       — И потом он такой: «Энид, ты просто гений с этими мемами!» — щебетала она, расчесывая волосы перед зеркалом. — Представляешь? Он вообще разбирается в интернет-культуре! Это же такая редкость!              «Он идиот, который не способен отличить Шекспира от Шеклтона», — мысленно парировала Уэнсдей, не отрывая взгляда от своей пишущей машинки. Но вслух она произнесла только: — Поздравляю. Ты нашла себе товарища по интеллектуальным бегам.              Энид замерла с расческой в руке и обернулась. Ее веселое выражение лица сменилось на настороженное.       — Уэнс, что с тобой? Ты весь вечер какая-то… колючая?              «Потому что ты принадлежишь мне», — пронеслось в голове с такой ясностью, что Уэнсдей едва не подпрыгнула. Откуда эта мысль?              — Со мной все абсолютно нормально, — отрезала она, ударяя по клавишам с такой силой, что буква «W» залипла. — Меня просто раздражает твой безудержный оптимизм. Он нарушает мой творческий процесс.              Энид фыркнула, но не стала спорить. Она лишь покачала головой и продолжила готовиться ко сну. Но тишина, что воцарилась в комнате, была гуще и тяжелее, чем обычно.              На следующий день Бруно принес Энид клубничный коктейль из столовой. Уэнсдей наблюдала за этим актом гастрономического идиотизма из-за своей книги. Ее пальцы сжали переплет так, что кожа на костяшках побелела. Она не могла это больше терпеть. Это безумие, но это было сильнее ее.       Когда Энид, смеясь, пошла провожать Бруно до выхода, Уэнсдей встала и последовала за ними по пятам, двигаясь бесшумно. Она ждала в темном коридоре, пока Бруно, наконец, попрощается и уйдет.              Энид повернулась и чуть не вскрикнула, наткнувшись на неподвижную фигуру Уэнсдей.       — Боже, Уэнс! Ты напугала меня до смерти!              — Хотелось бы на это надеяться, — холодно ответила Уэнсдей. Она сделала шаг вперед, заставляя Энид отступить к стене. — Твое общение с этим… существом, становится навязчивым.              — С каким существом? С Бруно? — Энид нахмурилась. — Уэнсдей, он мой друг!              — Его IQ едва ли превышает комнатную температуру. Он смотрит на тебя как голодный щенок на миску с едой.              — А ты как смотришь? — выпалила Энид, и в ее голосе впервые зазвучала не просто обида, а злость. — Ты смотришь на меня так, будто я тебе мешаю! Будто я просто неудобная деталь интерьера! А он… он меня видит. Ему со мной весело.              — Мне с тобой… не весело, — думала Уэнсдей, глядя в ее сияющие глаза. — Со мной ты живешь. Ты заставляешь меня чувствовать. Ты врываешься в мой мрак с своим дурацким радужным светом, и я начинаю скучать по нему, когда его нет. Но сказать это она не могла. Вместо этого ее губы исказили гримасу презрения.       — «Весело». Высшая цель разумного существа.       — Да! — воскликнула Энид, и голос ее дрогнул. — А знать двадцать способов отравить человека с помощью зубной пасты — нет?       Уэнсдей почувствовала, как та самая ядовитая змея в груди подняла голову. Она сделала последний шаг, полностью закрыв Энид от всего мира собой. Расстояние между ними составляло сантиметры.              — Он тебе не пара, — прошипела Уэнсдей, и ее голос был низким, хриплым, лишенным привычной ледяной монолитности.              — Почему? — прошептала Энид, широко раскрыв глаза. Вызов в них сменился на неподдельное любопытство и что-то еще. Ожидание?              Уэнсдей замерла. Все ее существо сопротивлялось. Признаваться в слабости? В потребности? Это было против ее природы. Но вид Энид, такой близкой, такой яркой и такой готовой уйти к кому-то другому, был невыносим.              Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       — Потому что… — она заставила себя выдохнуть, — …ты проводишь со мной вскрытия. Ты слушаешь мои виолончельные этюды. Ты не боишься засыпать в четырех шагах от меня. — Уэнсдей наклонилась еще ближе, ее черные глаза поймали взгляд Энид и не отпускали. — Ты научила меня различать оттенки розового. Ты… моя? Последнее слово повисло в воздухе не требованием, а констатацией жуткого, неоспоримого факта. Признанием. Самым страшным, на какое она была способна.              Энид замерла. Сначала на ее лице отразился шок, затем понимание, а потом… потом оно озарилось такой теплой, сияющей улыбкой, от которой у Уэнсдей перехватило дыхание.              — Ох, Уэнс, — тихо сказала Энид, и ее рука осторожно прикоснулась к мраморно-холодной щеке Уэнсдей. — Это так многое объясняет. Ты ревновала.              Уэнсдей хотела возразить, отстраниться, сказать что-то колкое, но прикосновение Энид было таким горячим, таким живым, что она застыла.              — Я не ревную, — пробормотала она, но это уже звучало как ритуальная фраза, лишенная всякого смысла.              — Конечно, нет, — согласилась Энид, и ее пальцы мягко переплелись с пальцами Уэнсдей. — Ты просто заявила свои права. По-своему. По-Аддамсовски.              Она потянула Уэнсдей за собой, обратно в их комнату. Дверь с тихим щелчком закрылась, отсекая внешний мир с его Бруно, клубничными коктейлями и глупыми улыбками.              И за этой дверью, в их общем пространстве, пахшем смертью и радугой, Уэнсдей позволила себе прижать лоб к плечу Энид, признав, пусть и только про себя, что иногда принадлежать кому-то не является слабостью.