Мне просто нужно покончить с этим

Он даже не успел осознать, что сел не в ту машину, пока не стало слишком поздно.  Водительское сиденье отодвинуто назад, руль обтянут зелёным бархатом, а кондиционер не сломан как обычно. Хидан думает обо всём этом — обо всём, что должно было быть очевидным всего несколько секунд назад. Когда приходит осознание, оно сопровождается неприятным покалыванием, идущим прямиком от шеи к макушке. Слабое жжение. Ошибка.  Он устало вздыхает — короткий бессмысленный вздох, — а затем снова бросает свой взгляд на дорогу.  По правде говоря, его даже не волнует эта ошибка. В конце концов, это не первый раз, когда он ведёт машину Какузу. Она была больше, лучше, дороже. Такой тип машины, который вызывал зависть у придурков в его районе — у тех, кто передразнивал и смеялся себе под нос, когда он проезжал мимо. Вождение этой машины приносило ему удовлетворяющее чувство триумфа. Но сейчас нет никого, кто бы смотрел на него, так что это чувство кажется пустым. Он один. Он знает это, и поэтому сжимает руль крепче. Голова пульсирует от чего-то, что ей не свойственно.  Бархат на руле ощущается тёплым. Ощущается живым…  Он моргает, пытаясь избавиться от странного ощущения, но это не даёт никакого эффекта. К тому же он устал.  У Хидана был ужасный день. Ужаснейший день. Худший день — за исключением того, что завтра будет ещё хуже. Но это не имеет значения, потому что ужасный день у него сейчас.  Около 8 тысяч долларов составляет кредит на его имя.  Он не помнит, как это случилось. Понятия не имеет. Но что действительно его тревожит — что причиняет боль — так это ненавистный список в его голове, не имеющий конца:  Он в очередной раз пошёл за покупками?  Он случайно купил это чёртов мотоцикл?  Он напился, принял наркотики и пошёл в казино?  Он должен кому-то деньги?  Он в очередной раз попался на какой-то развод?  Он что-то продал? Купил? Потерял? Сделал? Что, чёрт возьми, он сделал?!  Хидан ударился головой об руль. Несильно. Просто достаточно, чтобы почувствовать, что он всё еще здесь, а не тонет в океане стыда. От этого действия непреднамеренно раздаётся гудок. Он пронзительно и резко отражается в ушах, заставляя мысли рассеиваться.  Машины проезжают слева. Хидан едет справа.  Какузу будет в ярости.  Будет ведь, так? Потому что Хидан продолжает портить жизнь им обоим. Потому что Хидан тупой идиот, продолжающий вести себя как безответственный ребёнок.  Он должен был это знать. Или, может, он всегда знал.  Когда-то давно, когда Хидану было 13, его отец сказал ему: «Ты должен был умереть, не родившись, парень. Потому что тебе суждено портить жизнь всем вокруг».  Он верит в это с какой-то пустой надеждой. С такой, которая не имеет смысла по самому определению слова, но он всё равно продолжает верить. Даже если его психотерапевт говорит иначе, даже если Дейдара говорит иначе, даже если Какузу говорит иначе— Блять.  Какузу будет в ярости.  Нет, хуже. Какузу будет тихим. Он стиснет зубы, отведёт взгляд и сделает тяжёлый вздох, который скажет больше, чем любые слова. Он не будет спорить, возможно, из-за того, что уже устал тратить время на споры, которые ни к чему не приводят. Ничего не меняют.  Что, если…? Хидан тяжело сглатывает, его голову наполняют ядовитые мысли, словно бесформенное облако нависает над ним. Тошнотворное чувство протягивается вдоль всей его грудной клетки.  Чувство, от которого немеет тело, отчего он чувствует себя ходячим трупом. Зомби без какой-либо цели. Без ничего. Кучкой мусора. Без ничего. Грязью на дороге. Без ничего.   На секунду ему захотелось выпрыгнуть из движущейся машины — просто чтобы посмотреть, вернёт ли удар его обратно. Вернёт ли что-то назад? Заставит ли его почувствовать что-то кроме мучения, замешательства или страха?  Но он этого не делает. Слишком труслив. Из этого состояния его выводить что-то на дороге — кочка, которая встряхивает машину, из-за чего Хидан вспоминает, что нужно смотреть на дорогу.  Сука.  Он понятия не имеет, куда сейчас едет. После того звонка из банка — ну, он просто повесил трубку. Встал с дивана, игнорируя пиццу, которой должен был поделиться с Какузу, когда тот вернётся домой с работы, и ушёл. Открыл дверь, закрыл её, сел в машину, повернул ключ.  Он просто хотел ехать до тех пор, пока перед ним не окажется конец свет. Ехать до тех пор, пока он не забудет то, кем является.  По какой-то причине ему так стыдно. И это странно. Его чрезмерно чувствительное к уличным фонарям и фарам зрение затуманено. Больно смотреть.  Хидан моргает, сжимая глаза, оставляет одну руку на руле, а другой берёт кулон, висящий на шее.  Джашин — Бог обещаний. Даже, если люди принимают Его за демона, Хидан чаще всего находит в Нём утешение. Его Господь говорит — Он обещает — землю Рая и мира. На мгновение Хидан задумывается: может, ему стоит найти Его раньше? Высоко в небе или внизу под землёй — это не имеет значения. Где бы ни был Рай.  Какузу будет в ярости.  Двигатель машины тихо гудит.  Его парень всегда предпочитал сдержанность, а не броскость, что так отличало его от Хидана. Слева слишком быстро проезжает автобус, сухой рёв шин рассекает мокрый асфальт. Ветер толкает боковое зеркало, а на приборной панели что-то настойчиво издаёт звук — какая-то тревога, непонятно из-за чего.  Телефон вибрирует на пассажирском сиденье. Один. Два. Три раза.  Он не смотрит. Экран телефона то загорается, то гаснет. Краем глаза он замечает мигающие, словно какой-то код, который он отказывается расшифровывать, уведомления: пропущенные звонки и непрочитанные сообщения. Может, из банка. Может, от Дейдары. Может— Блять.  Какузу.  Грудь тянет, словно внутри него невидимая верёвка, что душит, жжёт и наказывает. Хидан крепче сжимает руль, надеясь, что это действие сможет вернуть его в реальность. Надеясь, что мягкая бархатная ткань под пальцами поможет найти выход.  Но нет. Вместо этого тактильное чувство пропадает. Руки немеют, будто они и не его вовсе.  Машины проезжают слева. Он едет справа.  Ему нужно сосредоточиться. Ему нужно вести машину.  Какузу будет в ярости.  Колёса проскальзывают. Или, может, ему так кажется. Звук гудка разрезает воздух, и Хидан дёргается, резко крутит руль, чтобы избежать бокового столкновения, поворачивая машину как раз вовремя.  Ещё бы чуть-чуть… Он делает глубокий вдох. В груди давит. Невыносимо.  Его телефон вибрирует вновь. Теперь звук кажется громче, но он понимает, что это просто разум играет с ним злую шутку. Он старается не обращать внимания, но любопытство берёт верх. Хидан протягивает руку, стараясь держать глаза на дороге, но сдаётся на полпути.  Он смотрит в экран. Перед глазами предстаёт белая панель сообщений:  Какузу: Хидан, беспорядок на полу. Сколько раз я тебе говорил хранить свой хлам в свободной комнате? Невозможно ходить, не спотыкаясь о твой мусор.  Какузу: И ты испачкал стол в гостиной. Я не собираюсь его убирать. Надеюсь, ты не забыл купить дезинфицирующее средство.  Какузу: В следующий раз, когда будешь уходить, хотя бы положи еду в холодильник.  Какузу: И вообще, куда ты ушёл? И почему ничего не сказал?  Какузу: Где ты?  Какузу: Ради всего святого, ты можешь отвечать на мои сообщения? Или хотя бы скажи, во сколько вернёшься. Твой дурацкий сериал скоро начнётся.  Телефон продолжает вибрировать у него на ноге. Хидан чувствует, как вибрация эхом проходит через его тело, как идёт от груди к черепу. Он беззвучно смеётся без причины и отвечает, не думая: 

Хидан: я хз

Какузу: Что значит, ты не знаешь?  Хидан прижимает телефон к бедру, пальцы дрожат. Он уверен, что Какузу уже знает. Он всегда знает. 

Хидан: думаю я проебался 

Какузу: В каком смысле?  Хидан прищурившись смотрит на дорогу. Городские огни размываются, белые и красные пятна смещаются каждый раз, когда он переводит взгляд на экран. Телефон вибрирует снова. Теперь звук кажется ещё громче.  Какузу: Хидан, ответь мне. 

Хидан: я еду 

Какузу: Где?  Приборная панель мигает и показывает 120 км/ч. Хидан хмурится. Он не помнит, чтобы так сильно нажимал на газ. 

Хидан: хз. темно. 

Машина на соседней полосе проносится мимо него, свет её фар скользит по рукам на руле. Кожа выглядит… странно. Кажется, будто эти руки не принадлежат ему. Будто он наблюдает за собой со стороны.  Телефон вибрирует снова.  Какузу: Ты взял не ту машину. 

Хидан: да. походу

Какузу: С тобой что-то не так. 

Хидан: все норм 

Сердце бьётся слишком быстро. Какузу заметил. Он всегда замечает.  Какузу: Останови машину. 

Хидан: нет 

Какузу: Хидан.

Хидан: я блчть даже не знаю где я. 

Руль кажется горячим. Он пытается пошевелить пальцами, но между мыслью и действием будто возникает задержка. Время растягивается и сжимается. Он не знает, как долго уже едет. Пустота разрастается внутри него, словно он растворяется, унося с собой частички своей души, и исчезает в чёрной дыре, исходящей изнутри.  Это ужасно, ужасно. И даже когда он моргает и трясёт головой, мир не возвращается в обычное состояние.  Хидан напуган. Телефон снова вибрирует.  И вибрирует.  И вибрирует.  Он делает глубокий вдох, опускает стекло, когда чувствует, что задыхается, и рефлекторно вытягивает руку в окно, а затем резко отдёргивает. Это действие вполне могло оставить его без руки. На трассе, по которой он едет, слишком много машин, движущихся на высокой скорости. Он думает, что это какой-то съезд с шоссе или что-то в этом роде.  Где он, чёрт возьми?  Вокруг никаких знаков. Он не знает, как попал сюда — понятия не имеет. Внезапно на дороге появляется крутой поворот, и Хидан резко крутит руль. Шины визжат, а машина раскачивается, почти теряя управление. Позади него какой-то водитель сигналит и кричит что-то непонятное, но у Хидана нет сил думать об этом. Сердце бьётся с бешеной скоростью, кровь пульсирует в висках, тело реагирует так, будто вот-вот взорвётся.  Это машина Какузу.  Грёбаная машина, о которой Какузу так сильно заботится, усердно работал, чтобы купить. Как Хидан умудрился испортить даже это? Как он оказался не в своей машине, направляясь Джашин знает куда, и теперь застрял здесь, потерянный, не имея ни единой идеи, как вернуться обратно? Даже не уверенный, хочет ли он вообще возвращаться. Городские огни растворяются в асфальте. Он стонет. Хочется просто свернуться калачиком на сиденье, но он знает, что ощущение того, что он застрял в ловушке за пределами собственного тела не отступит. Хочется уйти, но не домой. Хочется уехать так далеко, чтобы больше никогда не вспоминать откуда он и кто такой. И, возможно, никогда больше не возвращаться.  А может, и не хочется.  Уйти или остаться, бежать или стоять на месте — Хидан уже ни в чём не уверен. Единственное, в чём он уверен, — Какузу разочаруется в нём. Снова. Не хочется его злить. Снова.  Страх и ужас разъедают изнутри, словно яд. Распространяются, увеличиваются и поглощают его. Пожирают заживо.  Отвратительные и навязчивые мысли маскируются под страх, когда говорят внутри него: «Что, если Какузу захочет покончить с этим? Что, если оставит его одного?» Хидан, вероятнее, умер бы от печали. И он бы предпочёл умереть раньше, чем это произойдёт, потому что Какузу — лучшее, что когда-либо с ним случалось. И это больше того, чего он заслуживает. Гораздо больше. До бесконечности больше.  «Мне просто нужно покончить с этим».  Мысли приходят и уходят. Фары включаются и выключаются. Знаки мелькают мимо него размытыми пятнами, за которые не получается зацепиться взглядом. А разум Хидана продолжает — он вращается между возможностями, предположениями и высказываниями, которые в глубине сердца он считает реальными.  Вещи по типу: Что, если Какузу никогда не простит его? Что, если наконец осознает, что Хидан — просто мёртвый груз, который уничтожает всё, к чему прикасается? Что будет, если он найдёт кого-то получше? Кого-то, чьи действия не нужно будет всё время исправлять? Кого-то, кто не требует больше, чем другой человек способен ему дать?  Горечь скользит по языку, разъедая зубы и вызывая чувство жжения во рту. Горло сжимается, и Хидан тяжело сглатывает в попытках избавиться от отягощающего чувства.  В этот момент он может думать только о Какузу. О ночах, когда порезы, нанесённые самому себе, были настолько глубокими, что он чуть ли не терял сознание от кровотечения. О том, как Какузу крепко прижимал его к себе, как тратил часы на то, чтобы зашить эти раны, будто бы Хидан был достоин этого.  Он думает о той уютной тишине, которую они разделяли друг с другом, сидя на крыльце и передавая сигарету из рук в руки, как будто всё происходящее вокруг не имело значения. Думает о том, как Какузу хватает его за запястье, когда он слишком много говорит, и просит заткнуться, дышать. Давая понять, что он был там — с ним — даже в тишине.  Блять, Какузу.  «Почему я просто не могу быть лучше для тебя? Почему ты вообще заботишься обо мне?», — думает Хидан и сжимает руль ещё сильнее, отчего костяшки на его пальцах белеют.  Может, он никогда не будет достаточно хорош. Может, единственное, что он способен сделать для Какузу сейчас… это сойти с дороги.  На скорости 130 км/ч руль начинает выскальзывать из его рук.  Медленно. Постепенно. Палец за пальцем.   Сначала ничего не происходит. Дорога впереди тянется, словно бесконечная линия, прямая и пустая. Как будто весь мир ждёт, чтобы узнать, как далеко он сможет зайти. Машина движется прямо, а двигатель гудит в постоянном, невыносимом ритме. Ничто не даёт ему сойти с дороги, никакая невидимая сила не толкает его к судьбе, которую он всё никак не осмеливается выбрать.  «Не повезло», – думает Хидан. Он должен был понимать, что ничего не случится.  Они с Какузу часто шутили об этом. О том, что Хидан, должно быть, был бессмертным в прошлой жизни, иначе как ему ещё удаётся постоянно выживать? Передозы, острые лезвия, прыжок из окна первого этажа— ах. Так вот почему они живут на первом этаже, да? Причина, по которой Какузу купил дом вместо квартиры.  Экран телефона засветился вновь. Звонки. Звонки. Затем сообщения. Хидан смотрит вперёд осторожно, со странным спокойствием. Его пальцы лишь слегка придерживают руль. Одно неверное движение — и он сойдёт с дороги. Авария. Деревья. Конец. Это было бы так просто.  Он делает вдох. Берёт телефон. Проверяет сообщения.  Какузу: Скажи мне, что ты остановился.  Какузу: Хидан, не игнорируй меня.  Какузу: Всё, что тебе нужно сделать — это сказать мне, где ты. Знак, ориентир — этого достаточно.  Какузу: Не будь идиотом. Не делай что-то тупое, о чём будешь жалеть, как ты всегда это делаешь. Просто воспользуйся чёртовым здравым смыслом хоть раз.  Какузу: Блять.  Какузу: Нет.  Какузу: Я не это имел в виду. Я просто нервничаю.  Какузу: Скажи мне, где ты.  Какузу: Возвращайся домой, и мы ещё раз посмотрим твой любимый идиотский сериал. Завтра, если хочешь, я даже куплю эти свиные стейки, которые ты так любишь. Приготовим вкусный обед.  Какузу: Что ты думаешь?  Какузу: Хидан?  Он издаёт глухой смешок. Звук застревает в горле, что-то тяжёлое и горячее поднимается внутри него.  Свиные стейки… Хидан помнит своего парня в магазине, ворчащего по поводу высоких цен, пока он настаивал на этом грёбаном мясе. И как Какузу в конце концов сдался, вероятно, потому, что больше не мог терпеть его нытьё.  Почему Какузу всегда делает это? Это несправедливо. Он не заслуживает такого бремени как Хидан.  Руль проскальзывает ещё немного. На дюйм. Два.  Если он сейчас умрёт, то Какузу наконец сможет стать свободным. Эта мысль ощущается так привычно в его голове. Так ясно. Так правильно. Он не хочет жить, и это понимание словно топит его в расплавленном железе, сдавливает грудь, пока он не начинает чувствовать, что действительно может умереть. Словно цепь, которая держит его и тянет так сильно, что царапает и заставляет истекать кровью.  Если бы он просто позволил машине сойти с дороги… Это было бы так быстро. Удар был бы настолько сильным, что он бы даже не почувствовал его.  Хидан медленно делает глубокий вдох. Каждая частичка его тела дрожит от волнения и… предвкушения.  Есть что-то странное в желании умереть и боязни этого. В том, чтобы отпустить руль, а затем снова схватить его.  «Сделай это, — шепчет голос в его голове так нежно, будто чувствует сомнения Хидана. — Освободи его. Освободи себя».  И Хидан хочет. Он готов.  Но…  Но в то же время… Если он это сделает… Тишина поглотит всё. Время не остановится. Лето всё так же будет жарким. Листья всё так же будут падать с деревьев осенью. Зима всё так же придёт, покрыв улицы снегом.  И когда это произойдёт… Кто будет напоминать Какузу надеть пальто, когда холод начнёт пробирать до его старых костей? Кто будет будить его в 3 часа ночи из-за бессонницы и всякой ерунды? Кто будет раздражать его настолько, заставлять злиться на всё вокруг — только чтобы в конце дня разделить пиво на диване?  Никто.  Дрожь пробегает вдоль всего позвоночника Хидана. Тонкая надвигающаяся паника. Он чувствует, будто уже мёртв и мир начинает стирать его ещё до того, как все жизненно важные процессы в теле остановятся. Как будто сама судьба принимает его выбор.  Дорога, некогда безмятежная, внезапно становится слишком быстрой. Воздух становится тонким. Лёгкие не могут раскрыться как следует. Есть что-то внутри него — инстинкт, якорь — что заставляет кричать. — Блять, пиздец!  Тело реагирует ещё до того, как мозг успевает осознать это — он резко нажимает на тормоз. Недостаточна сильно, чтобы машину занесло, но достаточно, чтобы почувствовать тряску. Скорость начинает снижаться, будто снимая проклятие.  130. 125. 120. 100. Всё ещё слишком быстро, но он не может остановиться полностью. Пока не может.  Телефон снова вибрирует. Хидан вздыхает, запуская воздух в лёгкие. Его сердце стучит с бешеной скоростью, словно дикое животное, попавшее в капкан и пытающееся понять, почему не умирает.  Он смотрит в телефон. Сообщения продолжают приходить одно за другим. И он чувствует их вес в своих руках.  Какузу: Хидан.  Какузу: Я не знаю, где ты, но я найду тебя. Просто дай знать, что ты в порядке.  Какузу: Мы можем поговорить об этом. Что бы ни происходило.  Какузу: Неважно, что ты думаешь, всё в порядке. Я обещаю тебе, это так. Хидан отрывает взгляд от дороги на секунду. Всего на секунду. Пальцы дрожат перед экраном.  Ему хочется ответить. Хочется сказать что-то, но слов не находится. Вместо этого он тонет в воспоминаниях. Воспоминаниях о Какузу. Как он хмурится, когда сосредоточен; как его пальцы постукивают по рулю в нетерпеливом ожидании чего-то; его хриплый голос по утрам до первой чашки кофе.  Он вспоминает, как Какузу прижимает его к себе, когда он буквально разваливается на части, как будто он что-то драгоценное. Что-то, что важно сохранить в целости. Какузу был с ним много лет — ещё до любви и страсти. Ещё до того, как они вступили в отношения, основанные на напряжении и притяжении, пощёчинах и поцелуях, и наконец полной преданности.  Какузу был с ним так долго. 

Хидан: я в порядке 

Ложь. 

Хидан: просто нужно было немного времени 

Ещё одна ложь.  Какузу: Тогда возвращайся домой. 

Хидан: я вернусь. уже еду. скоро увидимся 

Он едва успевает допечатать сообщение, как справа от него разносится звук — длинный, агрессивный гудок, звучащий через чур близко.  Сердце уходит в пятки. Перед глазами предстают фары, направленные на него.  Фура. Прямо перед ним.  Блять.  Руль пропадает из его рук. Он отпустил его. Он действительно отпустил этот грёбаный руль.  Рефлекс срабатывает быстрее, чем мысль успевает его догнать — Хидан резко крутит руль влево. Машина сворачивает, шины визжат по мокрому асфальту.  Фура проносится мимо. Слишком быстрая, слишком большая.  Воздух покидает лёгкие, когда машина скользит под опасным углом, колёсам едва ли удаётся находить сцепление с мокрой дорогой. Он жмёт на тормоз, но машина всё крутится, крутится, крутится и крутится.  Удар оказался сильным.  Металл скрежещет, скручиваясь и разрывая воздух, словно умирающее животное, чьи стальные зубы некогда разрывали плоть и кости. Стекло разбивается, острые осколки вонзаются в кожу, проникая глубоко. Ремень безопасности крепко удерживает его и сдавливает грудь, когда машина вылетает с дороги.  Что-то щёлкает внутри него. Вызывает неприятные ощущения.  Боль.  Грубая, тянущая боль.  Хидан кричит, но звук затихает, не успев раздаться. Левая рука выворачивается под неестественным углом. Голова сильно ударяется о что-то — о приборную панель, стекло, может, землю? Горячий, металлический вкус заполняет рот. Кровь.  Он моргает. Зрение размыто. Хидан остаётся в таком состоянии на протяжении долгих, мучительных мгновений, прежде чем осознание наконец приходит к нему — он жив. Конечно, он жив. Какого чёрта он постоянно выживает?  Когда он пытается пошевелиться, то тут же жалеет об этом, утопая в боли. На лбу глубокая рана, а по щеке течёт тёплая кровь. Над ним по шоссе продолжают мчаться машины. А его машина — машина Какузу — врезалась в дерево, капот прогнулся и начал дымить.  И снова единственное, о чём он может думать сейчас — это Какузу. Его лицо заполняет разум Хидана снова и снова, и снова, и снова. Это раздражённое выражение лица, нахмуренные брови, сухой тон голоса, который он всегда использует, когда говорит: «Хидан, ты невыносим», — и всё ещё протягивает ему одеяло на диване. Готовит те чёртовы свиные стейки, целует в лоб, называет «дорогим» в моменты нежности.  Как Какузу будет себя чувствовать, если он умрёт прямо здесь и сейчас?  Его парень ужасно проявляет эмоции. Для него это как пытка. Но Хидан знает — он знает, что если умрёт, то Какузу, вероятно, никогда больше не сможет спать, не просыпаясь с криком посреди ночи. Он знает это. Блять, Какузу любит его. Очень сильно. Они были вместе много лет, у них были планы когда-нибудь сыграть свадьбу на Карибах. Но только когда-нибудь, потому что это дорого, а Хидан — мерзавец, которого Какузу любит настолько сильно, что не может отказать ему. Телефон вибрирует на пассажирском сиденье. По какой-то причине он цел. Наверное, удача. Хидан тянет дрожащую руку. В его голове беспорядок, поэтому двигается не та рука. Он приглушённо вскрикивает, но всё же берёт телефон. Желание связаться с Какузу сильнее, чем какая бы то ни была боль.  — Хидан?! — голос Какузу полон паники, как будто он знает про аварию. — Где ты?  Хидан прижимает телефон к уху, его горло сжимается. Он не может сказать, что чуть не умер. Что хотел умереть.  Возможно, к сожалению, всё, что он может делать — это снова думать о последствиях своих действий. Как они влияют не только на него, но ещё и на Какузу. Какузу, Какузу, всегда Какузу.  — Я разбил машину, — его голос подобен голосу маленького потерявшегося мальчика, который ждёт, когда его отругают, но вместо этого он слышит лишь прерывистое дыхание.  — Ты ранен?  Он смотрит на свою руку так, будто она принадлежит не ему. Конечность скручена, согнута, а пальцы начинают неметь и покалывать. Он мог бы кричать от боли, но, на удивление, не чувствует ничего, кроме тяжёлого груза и разногласия в своём разуме. Словно наковальня лежит в его артериях, венах, крови. Сердце.  — Думаю… Я сломал руку. И пиздецки сильно ударился головой.  Хидан ещё бормочет что-то о порезах и жжении, пока Какузу вздыхает — громко и немного отчаянно.  — Хидан, вылезай из машины. Сейчас же.  — Чё? — Хидан хмурится.  — Машина, Хидан! Вылезай из этой чёртовой машины!  Только тогда он замечает едкий запах, проникающий в нос, потрескивающий звук и сгущающийся воздух. Что-то горячее пробирается сквозь атмосферу, словно невидимый монстр, бродящий вокруг него.  Хидан медленно поворачивает голову, шея хрустит от движения, и он видит, как из-под капота поднимаются первые языки пламени. Оранжевые, пульсирующие огоньки отражаются в разбросанных осколках стекла, превращая темноту ночи в яркий ад.  Ох. Блять. Машина горит. Машина горит, и всё кажется размытым, нереальным, будто он наблюдает за происходящим через запотевшее стекло. Дым пробирается в машину, становится гуще и живее, но Хидан не двигается и просто остаётся там. Лёгкие горят, он чувствует, как жар дотрагивается до его кожи, но одновременно с этим разум Хидана будто тонет в густом болоте.  Паника должна наступить, заставить его выбираться из машины и бежать, но всё, что он может делать — просто погружаться в это состояние глубже и глубже, и глубже— — Хидан! — Какузу кричит. — Вылезай из этой грёбаной машины!  Он всё испортил. Одно единственное решение и он испортил всё. Даже самую простую вещь.  — Мне жаль.  — Что?  — Мне жаль. Я разбил твою машину.  — Мне плевать на это! — голос Какузу безнадёжно срывается под конец предложения. — Мне просто нужно, чтобы ты выбрался оттуда.  Есть что-то в его голосе. Что-то, что пронзает туман в разуме Хидана. Что-то, что затрагивает так глубоко и напоминает о потерянных ночах, уютной тишине и тепле, которого сейчас ему не хватает больше, чем когда-либо.  В груди давит, горло сжимается. Всё внутри него болит и душит изнутри. Он двигается до того, как успевает осознать, что делает это, и нащупывает дверную ручку дрожащими пальцами. Металл царапает ладонь, когда он пытается открыть её, а мир вокруг начинает вращаться, как только его ноги касаются земли.  Огонь позади него растёт, увеличивается в размерах и становится похож на яростного зверя, пожирающего машину.  Что-то внутри перегревается и взрывается. Оглушающий взрыв эхом разносится в голове, которая раскалывается от силы звука, а в ушах стоит резкий, пронзительный гул, что вскоре застревает в его черепе.  Хидан спотыкается, колени подкашиваются. Он падает на землю. Холодную, твёрдую и отстранённую, что резко контрастирует с жарой, поглотившей автомобиль.  Ночные огни пульсируют, освещая трассу. Звёзды, кажется, мерцают слишком сильно, словно само небо дышит. Всё вокруг крутится, плывёт, становится невыносимым. Адреналин начинает падать, а пустота, которая следует за этим, ощущаться ещё хуже. Словно удар под дых, образующий чёрную дыру в груди.  Ему хочется кричать, плакать, выкопать яму и зарыться в неё, но вместо этого он просто лежит там, измученный и несчастный, и глядит в небо, как будто ждёт какого-то божественного ответа, который никогда не придёт.  — Хидан? Хидан?!  Телефон вибрирует рядом с ногой, на экране высвечивается имя Какузу и чувство вины поглощает с новой силой. Хидан даже не может вспомнить, как он попал сюда или что конкретно заставило его потерять контроль. Может, тёмная дорога или невыносимый шум собственных мыслей, или удушающая уверенность в том, что он никогда не будет достаточно хорош для кого-то вроде Какузу. И теперь, когда позади него горит машина, а мир вращается будто в замедлении, всё, что он может чувствовать — это тяжесть вины за то, что он оставляет Какузу в одиночку разбираться со всеми проблемами, которые он в очередной раз создаёт.  — Твою мать, Хидан, поговори со мной! — голос Какузу эхом раздаётся на другой стороне линии, почти умоляющий, что так не характерно ему.  Хидан пытается дотянуться до телефона, но пальцы трясутся не в силах даже держать устройство, которое снова и снова выскальзывает из его рук.  Дыхание становится коротким и прерывистым, грудь сжимается так, будто её что-то сдавливает изнутри. Ему так сильно хочется ответить, сказать Какузу, что он в порядке, что он встанет и вернётся домой, но слова замирают у него в горле и заглушаются рыданием, которое он изо всех сил пытается сдерживать.  Время становится странным и податливым, вытянутым из реальности невидимой нитью. Хидан даже не замечает, сколько времени прошло, пока внезапно всё вокруг не возвращается к реальности. Его тело лежит на земле, густой запах бензина и горящего металла душит лёгкие.  Он невольно вздрагивает, именно голос Какузу — настойчивый и тревожный — вытаскивает его из той бездны обратно на поверхность.   — Хидан? — Какузу почти рычит. — Ради Бога, твоего Бога, ответь мне.  — Я… — его голос дрожит. Он зажмуривает глаза, будто бы это могло остановить мир от вращения. — Я здесь.  На другом конце провода чувствуется облегчение. Какузу выдыхает — долго и прерывисто — словно он всё это время задерживал дыхание. И от этого Хидану становится ещё хуже. Он сделал это. Он стал причиной этого.  — Где ты? Мне нужно, чтобы ты сказал, где ты.  Хидан пытается осмотреться, но всё вокруг размыто.  — Думаю, я… на авеню 02. На старой дороге… — хриплый шёпот доносится из его губ. Голова раскалывается, пульсируя в такт с болью в руке. Но до сих пор наибольшую боль причиняет удушающий вес сожалений на душе. — Джашин. Джашин, Казу. Я почти сделал это. Я почти…  Хидан не может закончить предложение. Стыд поглощает изнутри, точно огонь, что сейчас уничтожает разбитую им машину. Ему захотелось умереть. На секунду ему действительно захотелось. И теперь всё, о чём он может думать, — это о том, как Какузу остался бы один, как ему бы пришлось справляться с телом Хидана, с кровью, с чувством вины.  — Послушай, — голос Какузу нежный даже не смотря на то, что он по-прежнему охвачен срочностью человека, который мчится наперегонки со временем, — я еду к тебе. Я уже в пути. Не закрывай глаза. Просто слушай меня. Оставайся со мной.  Хидан усмехается, но это хриплый звук. Он всегда хорошо справлялся с физической болью. Жаль, что это не та боль, которая имеет наибольшее значение.  — Прости… — его голос дрожит, колеблется. — Я обуза для тебя. Я разбил твою машину. Я снова всё испортил.  На другом конце провода короткая тишина, которая ощущается тяжёлой. Какузу устало вздыхает, почти что разочарованно, но есть какая-то нежность в этом вздохе.  — Мне плевать на машину, Хидан.  Самое страшное в любви к кому-то — это знать, когда человек лжёт. Хидан хотел бы не знать, что Какузу притворяется сейчас. Он пытается. Правда пытается. Зажмуривает глаза и прижимает телефон к уху, как будто может удержать Какузу только посредством своего голоса.  — Ты ещё далеко? — тихо спрашивает он.  — Десять минут. Максимум. Клянусь.  — Окей… — Хидан делает глубокий вдох, пытаясь сдержать дрожь в руках. — Тогда не дай мне отключиться. Я… Я тут типа… проебался короче.  Какузу издает слабый, напряженный смешок.  — Конечно, — отвечает он, и его голос теперь приобретает вынужденное спокойствие, как будто он пытается оставить Хидана в реальном мире наедине с собой. — Расскажи мне какую-нибудь ерунду. Например, почему ты так помешан на этих дурацких свиных стейках?  — Потому что… — Хидан захлёбывается собственными слезами, пытаясь дышать. — Потому что ты вечно ворчишь, но всё равно покупаешь их. Потому что ты… сдаёшься. Потому что мне нравится раздражать тебя до тех пор, пока тебе не захочется послать меня на хер.  Какузу тихо вздыхает на другом конце провода, почти что смиренно.  — Ты думаешь, я покупаю их только для того, чтобы заставить тебя заткнуться?  — Разве… Разве не поэтому?  — Нет. Я покупаю их, потому что ты улыбаешься как сумасшедший, когда получаешь то, что хочешь, — признание выходит медленно, неловко, но честно. — И мне это нравится. Блять, мне нравится видеть, как ты улыбаешься.  Хидан чувствует, как что-то горячее и ужасное словно взрывается внутри него. Смесь боли, любви и сожаления настолько сильная, что его едва ли не тошнит. Он хочет умереть и жить в одно и то же время. Всё запуталось в невыносимом беспорядке.  Но больше всего ему хочется, чтобы Какузу поскорее добрался сюда.  – Казу…  – Я почти на месте. Клянусь.  Хидан кивает, хоть и знает, что Какузу не видит его. Он заставляет себя держать глаза открытыми, заставляет себя дышать, заставляет разум не покидать себя.  Они говорят в течение какого-то времени. Постепенно тьма начинает заполнять поле зрение Хидана. Дорога, огонь позади него, выцветшее небо над головой — всё это растворяется в абстрактных формах, словно краска, капающая с плохо сделанного холста. Затем он слышит звук останавливающейся машины на дороге, хлопок автомобильной дверцы и хруст травы под спешными шагами, направляющимися к нему.  И наконец запах.  Запах Какузу. Дешёвые сигареты, крепкий кофе и это ужасное мыло, которое он постоянно покупает, потому что «оно служит дольше».  Грубые пальцы касаются его лица, тёплая ладонь — его холодной, заплаканной щеки. Голос Какузу зовёт его, но слова будто не имеют смысла. Это просто звук. Просто звук, исходящий от единственного человеком, которому Хидан доверяет настолько, что может не боясь показывать свою слабость и быть чрезвычайно уязвимым.  Его тело, так упорно боровшееся за то, чтобы оставаться в сознании, наконец понимает, что ему больше не нужно этого делать. Потому что Какузу здесь. Поэтому Хидан позволяет себе закрыть глаза.  Всё, что он может вспомнить после этого — лишь бессвязные вспышки воспоминаний. Блеск сирен, отражающийся от мокрого асфальта; острая боль, когда кто-то трогает его сломанную руку; голос Какузу, спорящий с фельдшерами, выкрикивающий угрозы и предлагающий кучу денег в обмен на немедленную помощь; больничный свет, режущий глаза; иглы в руке; кислородная маска, обеспечивающая подачу кислорода в его лёгкие.  И Какузу. Как всегда Какузу.  В какой-то момент Хидан пытается заговорить:  — Я разбил машину… Какузу издаёт звук, похожий на смешок, но в нём ощущается слишком много боли.  — К чёрту машину.  — Но ты так долго работал ради неё, — Хидан настаивает на своём, потому что это правда. Потому что он видел это.  Он видел, как Какузу работает чуть ли не до смерти, постоянно берёт двойные смены, считает каждую копейку, отказывается от роскоши, лишает себя отдыха.  Они спорили об этом очень много раз. Потому что Хидан боялся остаться без внимания, потому что молчание Какузу пугало его, потому что он думал, что в конце концов машина будет иметь большее значение, чем он.  — Послушай, — голос Какузу низкий, слегка нерешительный, — в мире куча машин. Миллионы. И даже если я буду работать до потерли пульса, я смогу купить столько, сколько захочу.  Какузу наклоняется ближе, глаза прикованы к нему, как будто он хочет запомнить каждую черту лица Хидана. Есть мягкие очертания в глазах Какузу, а также любящая нежность в том, как его горло заставляет следующие слова звучать хрипло:  — Но нет другого тебя. И если я потеряю тебя… — он на секунду прочищает горло и опускает взгляд, позволяя уязвимости стать единым целым с его честностью. — Если я потеряю тебя, Хидан, то ничего в этом мире не сможет вернуть тебя обратно. И это единственное, с чем я не могу справиться.  Грудь Хидана сдавливает, но явно не из-за последствий аварии. Это что-то более глубокое, старое. То, что он всю жизнь пытался игнорировать: абсурдная и пугающая мысль о том, что кто-то действительно может его полюбить.  Что Какузу может любить его так. Так сильно.  — Прости, — Хидан всхлипывает, на глазах начинают выступать слёзы. — Серьёзно. Я так сильно налажал. Я так…   — Я знаю, — Какузу встаёт, колеблется на секунду, будто не уверен, имеет ли он право прикоснуться к нему. Но затем его рука ложится на голову Хидана, пальцы зарываются в сероватые волосы — неловкий, почти грубый жест, но полный привязанности и облегчения. — И я всё ещё здесь. И я всё ещё буду здесь.  Хидан закрывает глаза, его тело снова поддаётся усталости. Когда ладонь Какузу скользит по коже, подконтрольно и осторожно, целенаправленно, он чувствует себя в безопасности.  Ему не нужно умирать. Не тогда, когда Какузу готов так бороться за него.  — Я разбил её, — повторяет он дрожащим, сонным шёпотом, притупленным под действием обезболивающих.  — Ради Бога, заткнись.  Хидан выпускает мягкий смешок, пока Какузу смотрит на него с ещё большей любовью. 

***

Они возвращаются домой в 6 часов вечера, спустя три дня. Хидан едва ли может говорить или даже двигаться. Из больницы его выписали с кучей обезболивающих, чтобы заглушить боль, но ничего не могло облегчить ту тяжесть, которая до сих пор ощущается в грудной клетке.  Какузу помогает ему выйти из машины, крепкие и осторожные руки держат его за талию так аккуратно, будто он сделан из стекла. И, возможно, сейчас так оно и есть. Хрупкий, сломанный. Но живой.  Воздух в доме комфортный и знакомый, с лёгким запахом старого кофе и дешёвых благовоний. Хидан всегда зажигает их, когда ему скучно поздними вечерами. Он осматривается, смотря на всё новыми глазами.  Кожаное кресло, которое Какузу заклеил клейкой лентой после того, как Хидан порезал его ножом во время какой-то глупой ссоры. Тёмные шторы, ненавистные Какузу, потому что они напрягают его глаза, но Хидан настаивает на том, чтобы они висели, потому что «они придают этому месту дьявольский вайб». Кухонный стол, заваленный бумагами, счетами и заметками Какузу рядом с пустыми банками из-под пива, которые Хидан никогда не удосуживается выбросить.  И спальня. Их спальня.  Какузу терпеливо ведёт его туда и сажает на край кровати, откидывая мятое одеяло. Хидан помнит так много вещей, которые происходили здесь: ночи, когда он очень много и громко говорил, а Какузу просто закатывал глаза и прижимал его ближе к себе; утра, когда он просыпался первым просто чтобы посмотреть на то, как Какузу спит, на его расслабленное и уязвимое лицо, чего больше никто не удостаивался чести увидеть.  Он почти уничтожил всё это.  — Какузу, — Хидан шепчет, даже не зная, что хочет сказать.  В горле встаёт ком, но прежде чем слёзы снова начинают душить его, Какузу уже тут. Стоит перед ним на коленях и спокойно развязывает шнурки на его ботинках, а после осторожно снимает. Затем его грубые руки ложатся на колени Хидана, помогая ему лечь.  — Ложись уже, идиот.  Хидан спокойно подчиняется. Матрас прогибается под его больным телом, и он испускает вздох, несущий в себе груз многолетней тяжести, от которого он никогда не знал, как избавиться. Какузу укрывает его одеялом и, к облегчению Хидана, не уходит. Напротив же, ложится вместе с ним.  И когда он притягивает Хидана ближе к себе, обнимая за талию своей сильной тёплой рукой, Хидан чувствует, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди.  Какузу никогда не был особо щедрым на прикосновения, добрые слова или утешительные жесты. Всегда так практично. Они оба привыкли к своего рода отстранённым отношениям. Но сейчас он обнимает его так, будто Хидан — это что-то, что он боится потерять. Как будто он уже потерял его однажды и отказывается переживать это вновь.  Хидан закрывает глаза, прижимаясь к груди Какузу, и вдыхает знакомый запах чего-то, что всегда было «домом» для него.  — Тебе нужно отдохнуть, — произносит Какузу.  Но Хидану не хочется спать. Он боится того, что будет происходить в его голове, когда глаза окажутся закрытыми.  — Я разбил машину, — повторяет он, не зная, почему снова и снова поднимает эту тему.  Может, потому, что всё ещё есть слишком много вещей, о которых ему нужно рассказать — о долге, мыслях, страхах, опасениях. Но он не может.  К счастью для него, Какузу просто устало усмехается.  — Я уже говорил тебе. К чёрту машину, — он вздыхает. — И если ты заставишь меня сказать это ещё раз, я зашью твой чёртов рот.  — Ха-а… Зашьёшь?  — И оторву тебе голову.  Хидан смеётся. Тихо, но искренне. Слёзы текут из глаз, и он позволяет им это делать. Потому что здесь, в объятиях Какузу, он может позволить себе расслабиться. Может позволить себе чувствовать.  — Я чуть не убил себя, — признание вырывается наружу так, будто его достали из самой глубокой и тёмной части его души.  Какузу делает глубокий вдох, прижимает ещё ближе к себе, словно его тело может удержать Хидана от растворения в собственной боли. Он едва заметно дрожит то ли от нервов, то ли от сдерживаемой паники.  — Я знаю, — это всё, что он говорит. И Хидан принимает это, не уверенный, готов ли он к долгим и утешительным речам.  Он предпочитает это скорее как тишину. Не дискомфортную между ними двумя. Да, она тяжела и полна недосказанностей, но также полна пониманием. Так было, есть и будет.  Рука Какузу скользит по его волосам, грубые и осторожные пальцы ласкают его с такой нежностью, которую никто и никогда не поверил бы, что он способен дать. Только Хидан — кто упивается этой привязанностью, тает в ней.  — Я не знаю, почему постоянно делаю это, — бесцельный шёпот вырывается из его губ. — Это пиздец. Я знаю. Хотел бы я знать, как остановиться.  Признание звучит почти что по-детски, но в нём ощущается боль, чувство вины и отчаяние. И до сих пор Какузу не пытается исправить его. Не пытается давать Хидану ответы, которые он не желает слышать, или мотивирующие речи, питаемые эгоистичным страхом потерять его.  — Сейчас, — осторожно говорит Какузу, — тебе не обязательно знать, как остановиться. Мы разберёмся с этим. Мне просто нужно, чтобы ты позволил мне остаться. Позволил мне делать это за тебя, пока ты не сможешь делать это сам.  Хидан всхлипывает, но закрывает глаза, устав от слёз и сожалений.  — Окей.  — Окей? — Какузу целует его в лоб.  — Ага, — подтверждает Хидан.  Внутри него есть узел, который он носил в себе так долго, что тот успел стать частью его личности. Однако сейчас, в этой тёмной комнате, в окружении воспоминаний и тепла человека, который никогда не переставал верить в него, он чувствует, как этот узел медленно готов развязаться.  — Я устал.  — Тогда поспи, — ещё один поцелуй, но на этот раз в губы. Небритая борода Какузу царапает и щекочет кожу. Так знакомо и успокаивающе. — Я здесь с тобой.  И, впервые за последние дни, Хидан верит в это. Он закрывает глаза и чувствует, как его тело становится тяжёлым, но в хорошем смысле. Это чувство возвращает его в реальность, не отталкивает от неё.  И пока его разум колеблется между бессознательностью и спокойствием, он думает, что, возможно — просто возможно — жизнь никогда не подразумевала несение бремени в одиночку.  Возможно, она всегда подразумевала поиск кого-то, кто был бы готов нести его с тобой.  И Какузу, каким бы упрямым, циничным и эмоционально незрелым он ни был, никогда не переставал нести его вместе с ним. Даже, когда Хидан думал, что не заслуживает спасения.  В эту ночь Хидан спит. Живой.  И, каким он будет вечно, любимый.