Некоторые люди умирают ещё при жизни, и никогда не восстают из мертвых.

Бизнес дома Дубов никогда не должен был стать криминальной страницей истории - в конце концов, семья только и делала что жертвовала на благотворительность, и все её члены так или иначе были связаны с церковью, напрямую или косвенно. Званые ужины, звоны бокалов, чинные улыбки, разговоры о Господе и о том, как важно оставаться человеком и помогать голодающим в Африке - и все это благодаря маленькому игровому бизнесу, вылившемуся в великую империю, распространившуюся на каждый уголок видимого мира. Игральные кости, пара автоматов, легкие наркотики, более чем легальные - для ослабления бдительности потенциальных клиентов. Они сами идут в обитель греха, они сами спускают все свои деньги на игровые автоматы и иллюзию контроля своей жизни, а Семья заботилась об их душах, отпевая грехи, которые сама же и провоцировала. Всё чисто, всё бело, всё невинно - никаких связей с мафией, никаких темных пятен, только имидж святых, сошедших с небес подобием Серафимов, чтобы принести на эту землю капельку божественного откровения и всепринятия. У Германа Грефа, правда, были свои методы. И когда Воскресенье, названный так в честь дня вознесения самого Христа из смертного тела на небо, узнал о методах Германа Грефа, было уже слишком поздно что-то менять. Церковь всегда была связана с чем-то куда менее белым, чем невинный игральный бизнес клана Дубов, и Воскресенье зацепило по касательной - просто потому что он был черной лошадкой, выбравшейся из лона приходской школы во главу мощной империи. Голодные рты всевозможных теней разинулись, пытаясь подойти так близко, как только возможно. Глава железнодорожной компании, крупной - акула с острыми зубами, должен был прибыть с минуты на минуту. В баре "Адская Гончая", который Воскресенье купил не так давно, всего три или четыре года назад, и что стал его особенным местом ведения любых переговоров ради безопасности семьи - было немноголюдно. Пахло дорогими сигаретами, крепким алкоголем, красным бархатом и кожей, натянутой на изысканные резные деревянные стулья и скамьи. Это было дорогое место ещё до смены хозяина, и стало еще дороже после того, как Воскресенье приложил к нему руку. Темное, уютное и особенное - нора, в которой мог укрыться кто угодно. - Мартини с тоником, пожалуйста.  - Воскресенье стучит пальцами по барной стойке, опирается об неё боком, без интереса обводя взглядом столики неподалеку. - Тяжелый день? - Галлахер протирает бокал на тонкой длинной ножке, кидает туда пару кубиков льда, заставляя стекло запотеть, стать холодным, и так же выверено и четко - скидывает их в раковину, прежде чем дозатором налить послойно мартини и тоник. У него, безусловно, талант, который знает лишь этот темный, уютный мир - он чувствует идеальные пропорции, идеальное вкусовое сочетание и у него исключительно индивидуальный подход. Для Воскресенья он охлаждает бокал кубиками льда - потому что тот любит стекло холодным - и льет больше тоника, чем ликёра. Финальный штрих - классическая зеленая оливка на шпажке, которую он бросает в напиток, прежде чем поставить его перед Воскресеньем, словно презентацию изобретения нового времени. Время было десять утра. Но день уже, казалось, близился к завершению. - Ещё нет, но может стать. Что скажешь на счет вечера? - Воскресенье берет бокал между указательным и большим пальцами, крепко хватаясь за тонкую ножку -  смакует первый глоток медленно, тягуче, и его взгляд задерживается на лице Галлахера, пока тот не смотрит, увлеченный натиранием лакированной поверхности барной стойки. Он владел этим баром даже после того, как Воскресенье выкупил его почти за бесценок, буквально в тот момент, когда банковские коллекторы уже стояли у двери в барную подсобку, собираясь содрать с Галлахера последнюю рубашку за просроченные платежи. Воскресенье в тот момент хотел сорвать с него рубашку по совершенно другой причине - и это стало маленьким звоночком судьбы. Было большой загадкой, почему такой человек как Галлахер решил открыть бар, еще и такой помпезный, не соответствующий контингенту захудалого района на окраине города. Это сейчас район расцвел - Воскресенье спонсировал постройку нескольких школ, спортивных центров, храмов поклонения лживому богу, в которого сам не верил, в конце то концов. Теперь вокруг бурлила жизнь как минимум среднего класса. Но до того - здесь была помойка, самая злостная из всех возможных. И в центре этой помойки был бар "Адская гончая", названный так в честь, иронично, собаки, которая у Галлахера, разумеется, была. Такие люди как он всегда заводят собак. И эта собака действительно была адской гончей, вытянутой и устрашающей, с торчащими зубами из-за неправильного прикуса после травмы челюсти в щенячестве, как рассказывал Галлахер - и Воскресенье мог только догадываться, почему тот назвал это устрашающее недоразумение Соней. От её вида кровь Воскресенья холодела, и он всеми силами старался избегать пересекаться с ней взглядом, даже когда она дружелюбно виляла своим тонким, худым, почти что безволосым хвостом. - Вечером я полностью в твоем распоряжении. - Галлахер поднимает голову, растрепанный, небритый, пахнущий одеколоном и длительным отсутствием сна. Он почти всегда был здесь, утром, днем, вечером, ночью, бар работал круглосуточно, даже когда в нём не было ни одного посетителя. В приглушенных алых цветах ночной подсветки нельзя было достаточно хорошо рассмотреть боевых шрамов и следов всепоглощающей усталости на лице Галлахера, и он этим пользовался бессовестно, даже когда Воскресенье всё видел. Провести с ним вечер было равносильно принудительному укладыванию спать, но только так Галлахер не видел кошмаров. Или, просто врал, что не видит. - Отлично. Как там Соня? - Утром сожрала остатки моих зимних армейских ботинок. Зря я не выкинул их вовремя. О прошлом Галлахера мало что было известно, даже когда Воскресенье поднял его биографию с самых низов. Какой-то военный отряд специального назначения. Какие-то боевые действия - толи Иран, толи Ирак, Африка, Азия, даже сама Антарктида. Какие-то травмы, какое-то ПТСР, жертвы и находки - совокупность всего. Галлахер был будто бы одним человеком, и несколькими людьми одновременно. 13 членов отряда, 1 выживший, вобравший в себя всех сразу. Ни имен, ни номеров, ни дат, но их отражения должно быть всё еще преследуют Галлахера не только по ночам. Впрочем, он никогда об этом не говорит. Воскресенье пододвигает свободную ладонь ближе к центру стойки, перестук его пальцев резонирует с ритмом приглушенно играющей музыки - динамики слегка поскрипывают характерным, ламповым звучанием. Они оба любили старое звучание - с помехами и неровностями, с треском и сбитыми настройками аппаратуры. Они оба любили это всё куда больше, чем чистый цифровой сигнал. Неидеальности - идеальнее любого фальшивого идеала. "И вот, когда мы здесь, так далеко Вся наша борьба, что казалась напрасной И все ошибки, заключенные в одной жизни Они все, наконец, начинают уходить"  - меланхоличное размеренное звучание незнакомой песни наполняло бар, резонировало с потерянными душами, что сидели в нём за бутылками и стаканами горькой правды. Песни всегда были частью жизни Воскресенья, и кажется – всегда были частью жизни Галлахера тоже. - Как дела у твоей сестры? - Галлахер звенит стаканами для газировки, выдавливает туда дольку лимона, прежде чем с шипением вскрыть банку энергетика и перелить его туда.  Он любил покислее - вкус лимонной кислоты был неизменным спутником каждый раз, как Воскресенье крал поцелуи с его обветренных губ в редкие сонные вечера. - Зарянка? - оливка отправляется в рот, и сочетание вкусов её,  мартини и тоника не описали бы сами греческие боги. Слишком многогранное удовольствие, заставляющее Воскресенье жмуриться. - Она не звонила мне на этой неделе. Но у неё концерт в соседнем округе, поэтому наверное у неё всё в порядке. Газировка играет на языке Галлахера, когда он делает длинный глоток, опустошая стакан на половину. - Разве она не была с как там его...Бутхиллом? - Я не лезу в личную жизнь своей сестры, Галлахер. Тот цокает языком, фыркает по-собачьи, прочищает горло от ощущения колкой шипучести где-то в глотке. Зрачки расширяются от кофеина, от тахикардии, делая его лицо более живым - иногда он похож на сторожевую адскую гончую даже больше, чем Соня. - Уже не лезешь, это правда. И это хорошо, да, хорошо. Но…если её кто-то обидит, дай мне знать тоже. Он не член Семьи, но...почти. Почти. И от этого “Почти” всегда очень тепло в груди. Входная дверь скрипит, когда в неё входят по очереди – телохранители высшего звена для высокопоставленных чинов, в стереотипно темных костюмах. Затем и сам хищник с акульими зубами - босс железнодорожной компании, привыкший проводить переговоры в вылизанных дочиста пентхаусах и в дорогих ресторанах. Это место, каким бы богатым оно не было, как плевок в лицо. - О, господин Женевьер. - Воскресенье двигается  плавно, по-хозяйски, приглашает за самый красивый стол, с самой свежей кожаной обивкой, с самым дорогим деревом на столешнице. Господин Женевьер был человеком тучным, уже в годах, и судя по татуировке на его шее,  как минимум имел связи в мафиозных кругах. Окруженный своей свитой он ощущает себя королем, которого пригласили в деревенский сортир - его напряженный взгляд, раздраженный, вызывающий, скользит по Воскресенью презрительно, без интереса. - Надеюсь в этой дыре есть хороший виски? Воскресенье кивает Галлахеру, и тот достает стаканы и бутылку - из-под полы, припасенную для самых знатных гостей, для важных переговоров, висящих в воздухе обещаний и угроз. Воскресенье отводит взгляд обратно, сосредотачивает все свое внимание на господине железнодорожнике, что сверкает презрительным взглядом самоуверенной акулы – выдержанная улыбка, сложенные вместе пальцы – один из телохранителей переглядывается с Галлахером. У них - договор. Крупная сумма из хрустящих купюр, припрятанные пакетики со смертоносным порошком, который стоит подсыпать в стакан к Воскресенью, как бар снова станет только его, Галлахера, собственностью, приятный бонус к уже полученным деньгам. Реальность жестока - будь волком и съешь овечку, или будь овечкой и съедят тебя. Галлахер, впрочем, предпочитал думать несколько другими метафорами, о которых вряд ли когда-то скажет вслух. Он разливает виски, быстро, выверено, достает припрятанный пакетик с маркировкой из кармана и подсыпает порошок в один из стаканов. Он сыпет щедро под пристальными взглядами суровых, опасных телохранителей, так, что в пакетике не остается и пылинки. Помешивает длинной барной ложкой в стакане со льдом и подаёт. Переговоры идут из ряда вон плохо, господин Женевьер просто угрожает – даже не пытается делать вид, что попытается отобрать бизнес любым из легальных путей. Воскресенье для него не игрок, а просто мальчишка, о которого можно вытереть ноги.  Воскресенье осведомлен, что у акулы есть своя мини-армия наёмников, какие-то регалии и выслуга перед администрацией федерального округа. Воскресенье пьёт виски неожиданно жадно, глоток за глотком - Женевьер ухмыляется над наивным глупым птенцом – таким его видит. Встреча заканчивается почти что не начавшись, ведь переговоры и предложения не ведутся так грубо, так по-бандитски -  никакого соглашения не найдено, господин Женевьер уходит со своей свитой так же резко, как и появился. Для них уже весь исход ясен, аура победы и высокомерия исчезает за дверьми. Они даже не представляют, с кем связались. Воскресенье возвращается к стойке с глупой, несдержанной улыбкой, забирая с собой стаканы из-под виски, свой - пустой, и господина Женевьера - и на половину не опустошенный. Галлахер тотчас берет его, выливает не в раковину, а в специально припасенную для этого пластиковую бутылку, плотно закручивая крышку. На немой вопрос одними лишь глазами, он ворчит: - Нельзя выливать это в канализацию просто так. Дома прокипячу пару часов и тогда вылью. Воскресенье издает тихий, довольный смешок. Его щеки порозовели от виски, а глаза блестят - он хлюпает языком во рту, облизывает губы. - Ты что, добавил ванильный сахар? Не могу отделаться от вкуса ванили на языке. Он улыбается той самой счастливой улыбкой, когда ему дали слишком много сладкого. Ещё бы, Галлахер высыпал ему целых 30 грамм сахарного песка на половину стакана виски со льдом, и да, там был ванильный сахар тоже, разумеется, как он мог иначе? - Ну да. Жаль нельзя было подать к этому квашенную капусту. Виски с сахаром и квашенной капустой отрада для моряка. Галлахер смотрит на настенные часы, такие же старые, как он сам. Те тикают мерно, стрелки двигаются, он отмеряет секунды до, и секунды после: - А твой друг должен начать корчиться от смертельной диареи и рвоты через...сейчас. Как раз, когда он в машине, я полагаю. - Холера, серьёзно? Как ты это провернул? – глупая, счастливая улыбка расплывается на лице Воскресенья всё шире. - Старый иранский трюк с чайником. Знаешь такой? - Он достает ту самую бутылку виски, что разливал менее получаса назад. Воскресенье хмурится, не видит разницы, не видит никаких странностей, пока не замечает, как двигается палец Галлахера на горлышке бутылки. Два крохотных отверстия, как будто бы декоративных. Толстое, затемненное дно. Двойное дно. - Зажимаешь одно отверстие - льётся обычный виски. Зажимаешь второе - подливается кое-что другое. С дозатором всегда работает. Воскресенье хочет поцеловать его, прямо здесь, прямо сейчас. От избытка сахара в крови ли, или от того, в чем очень сложно признаться - восхищения, граничащего с любовью. - Ну и сколько ты заработал за эту сделку, м? - Не поверишь, но две тысячи баксов. - Ох, я столько тебе не плачу. - Ты вообще мне не платишь. - Верно. - Воскресенье улыбается ещё шире, в нем играет алкоголь, в нем играет неимоверное количество сахара. Кажется, ничего другого для счастья и не нужно? Он позволяет себе счастье. Счастье, что у него под боком такой верный, такой умный, такой... прекрасный пёс. Воскресенье никогда не любил собак, но Галлахер и, даже Соня - это исключение. Может, даже - новое правило. Он тянется через стойку, хватает Галлахера за воротник рубашки и целует его в губы коротким, сладким поцелуем - сладким, потому что сахара было слишком много, и коротким, потому что это поцелуй благодарности, но ничего больше. У Галлахера губы с кислинкой, как и обычно, и он расслабленно целует в ответ так же коротко - просто чмокает, прежде чем Воскресенье отпускает его. - Спасибо. - За верность? - За виски с сахаром. Галлахер хмыкает с улыбкой. - Пожалуйста. Эти идиоты хотели подсыпать тебе цианид. Не так эффектно, как холера, и довольно посредственно. - И…куда ты дел цианид? - Соня съела, наверное. Вместе с силикагелевыми шариками в ботинках. *** Они договариваются провести вечер, выгуливая Соню. Это первый раз, когда Галлахер зовет Воскресенье к себе домой. Квартирка у него паршивая, и даже удивительно, что он имеет квартиру, а не угол где-нибудь в баре со сменной одеждой и одинокой подушкой – он все равно практически не спит. Квартирка паршивая, пахнет сигаретами, затхлостью, собачьей шерстью и мочой. Соня встречает их в узком коридоре, таращится своими страшными выпученными глазами, один из которых больше другого, и, виляя хвостом, начинает прыгать на Галлахера, пока Воскресенье делает намеренный шаг назад к входной двери. - Для того, кто похож на самое страшное демоническое чудовище, которое только мог придумать собачий заводчик, она удивительно дружелюбна. - Она любит людей. – Галлахер чешет её морду, между ушами, гладит морщинистую серую кожу с тонким пушком шерсти. Она настолько огромная, что когда ставит передние лапы на плечи Галлахера, то выше него на голову - слюнявит его лицо длинным языком, выныривающим из-за неровного ряда острейших зубов. Потрясающе отвратительное создание, как бы Воскресенье о ней не думал. В парке для собак в такой час, почти что одиннадцать вечера – безлюдно и тихо. Воскресенье наслаждается - не может не наслаждаться, тишиной, покоем, кусочком глупой обычной жизни, которой у него никогда не было и не будет из-за рамок его статуса. Оно и к лучшему. Всё всегда – к лучшему. Статус, бизнес, семья, опасность. Простым людям куда чаще ломают крылья – и не нужно никого любить из этого мира, чтобы понимать простую истину. Виски с цианидом и смерть от шальной пули пьяного соседа – вещи плохо сопоставимые.  Осенний воздух бодрит недостаточно, и когда Галлахер предлагает купить кофе из быстрой точки, выполненной в виде маленького фургончика с замерзающим продавцом, Воскресенье не отказывается. - Мне черный кофе, а моему другу латте с ванильным сиропом и побольше сахара, пожалуйста. – Галлахер протягивает продавцу мятые купюры, кажется из тех, что он получил за сговор с командой железнодорожника. - Не многовато ли сахара для меня сегодня? – Воскресенье спрашивает со смущенной улыбкой, и Галлахер, беря стаканы с горячими напитками, смотрит на него с приподнятой бровью. - Ты героиновая супермодель. – И вручает Воскресенью картонный стаканчик, забирая поводок Сони из его рук. Эти анти-комплименты всегда столь старомодны и нелогичны, будто разговариваешь с выходцем из восьмидесятых. Героин – это то, что подают в посуде из жестяных банок и варят на обугленной от огня ложке в притонах – весь высший свет давно перешёл на метадон. Супермодель – кто угодно, только не Воскресенье, корящий себя за излишества любви к сладкому, что цвели в нем еще с детства, когда сестра украдкой таскала ему свои же десерты. Галлахер вообще понятия не имел, о чём говорил – даже не пытался понять. Латте оказывается самым отвратительным из всех, что Воскресенье когда-либо пробовал, и, судя по выражению лица Галлахера, черный кофе был не лучше. Но тепло от этой гадости было выше всякого вкуса – это что-то новое, плохо описываемое даже пением редких ночных птичек среди голых деревьев. - Бедняги. – Галлахер курит, пока Соня нарезает круги среди жухлой листвы со скоростью торпеды. Её мощные лапы и худощавое тело стремительно мелькают от одной кучи листвы к другой так, словно она видит в каждой из них какую-то цель – живую и трепещущую от страха. Разбивает их лапами, купается в них и жует, прежде чем самозабвенно обоссать каждую в порядке очереди. - Ты о чём? Сигарета между пальцев Галлахера  пятая или шестая за эти полчаса. Табачные смолы, их вкус и запах плотно въедаются в суть Галлахера – преследуют его шлейфом упрямости и беспечности, с которыми он сбрасывает окурки в мёртвую влажную траву и на асфальт, прямо рядом с мусорными бачками. - О птицах. Из-за городских огней они думают, что это день и поют. Бедные ублюдки. Воскресенье запахивает пальто поплотнее, ловко застегивая пуговицы на горловине бледными пальцами: - Разве? Довольно много птиц просто бодрствую ночью, от того и поют. Струйка дыма сочится вверх, когда Галлахер приподнимает голову, глядя бездумно на тусклый парковый фонарь возле разрисованной скамейки. На фонаре облезшая черная краска, а под ней -  ржавая металлическая обмотка. Желтая лампа неравномерно мигает в мутном, покрытом длинными трещинами пластике. Невозможно понять, о чем Галлахер думает в этот момент – но его глаза такие же мутные, как этот битый пластик. Его хриплый, прокуренный голос звучит треском ламповых динамиков бара и скрипа старых качель на металлических цепях, и от этого голоса Воскресенью всегда немного не по себе: - Вот оно как. Они такие же, как ты? Ночные птички? Он часто зовет Воскресенье так – птичка. Без практического смысла, и не ласковым прозвищем – отражение темного мира, в который он затесался против воли, прекрасно зная, куда идёт. Если бы у клана Дубов был другой наследник, кто угодно, кроме него и Зарянки – Воскресенье бы предпочел остаться в приходской клетке чуть дольше. Никто не выбирает судьбу так же, как Соня выбирала сейчас, с какой кучки листвы начать – на всё воля случая. Сестра стала певчей дневной птицей, а Воскресенье – тем, что поет только по ночам, передразнивая дневной свет. - Я не умею петь, Галлахер. – Воскресенье тянется к нему, хватает за локоть и берет под руку, прижимаясь плечом к плечу, прежде чем Галлахер подзывает к себе Соню, чтобы вновь нацепить на неё поводок. Прогулка продолжается еще несколько часов – до глубокой ночи, прежде чем вернуться в квартиру Галлахера. Воскресенье зябко - с каждым днем температура всё ниже, поздняя осень медленно прогибается под гнетом подступающей зимы. Он решает остаться ненадолго, чтобы согреться – продлить момент мнимого покоя на пути порядка. Накормленная сухим кормом и натисканная сильными руками Галлахера Соня ложится у основания дивана, смотреть телевизор вместе с ними. Воскресенью не пристало быть тем человеком, что окунается в помои такого жилища, но вот он здесь. Если бы не Галлахер, его бы здесь не было во многих других смыслах, и всё это лишь малая жертва, которая ощущается как что-то даже правильное. - Займемся сексом? – Воскресенье поворачивает голову, и Галлахер поворачивается к нему в ответ. Синие тени экрана играют на его лице, подсвечивая морщины и усталый взгляд темных глаз. - Ты хочешь? Я не думаю, что я в форме. Но где-то была виагра… - Он встает со стоном, Соня дергает головой за ним, когда он выходит из гостиной в ванную, роется в аптечке, судя по звуку, с которым гремят его многочисленные таблетки в пластиковых тубах. Шурх-шурх-шурх. Сколько же препаратов ему прописали, если его аптечка звучит как коробка с деревянными шариками? - Чёрт. – доносится глухо, и Воскресенье встает, следует к дверному проему. - Ммм? - Закончилась. – Галлахер выходит в коридор. – Прости, птичка. - Не стоит извиняться. – Качает головой, протягивает руку. – Пойдем обратно. Сидеть вместе в обнимку, таращиться в телевизор без цели тоже было хорошо. И одаривать друг друга мягкими, теплыми поцелуями, без слов и обещаний – с эмоциями, которые все равно были достойны большего, чем простых признаний. Воскресенье смотрел, и Галлахер смотрел сквозь него. Воскресенье целовал, мягко, нежно, вовлечено – и Галлахер отвечал ему неравномерно. Иногда чувственно и голодно, словно просыпался, а в другие моменты так, будто бы целовал призрака. - Кого ты видишь, когда смотришь на меня? – Воскресенье шепчет, мерный гул телевизора кажется далеким эхом, когда Галлахер заглядывает ему в глаза. Его пальцы проводят по линии подбородка, нежно обводят контур губ. - Я стараюсь видеть только тебя. - Но не выходит? - Не совсем. Ты никогда не видел призраков? Призраки – это тени прошлого, настоящего или будущего, к которым невозможно дотянуться ни рукой, ни сердцем. Неоправданные ожидания – от самого себя, от других. Невыраженные обиды – разъедающие изнутри. Депривированные потребности, сгнившие до состояния пыли. - Ты сам похож на призрака. Галлахер молчит достаточно, чтобы Воскресенье мог рассмотреть его лицо, как делал это много раз до этого – его печальный, тяжелый взгляд, в котором тонешь, словно в омуте церковных гимнов, звучащих среди тяжелого колокольного звона. Достаточно лицемерного, чтобы сам дьявол сновал среди осыпающихся стен, и в этих глазах – тоже. - Может, я и есть. Воскресенье смеётся, несдержанный, неверящий, высокомерный смешок, и глаза его блестят жадно, собственнически: - Тогда почему я могу целовать тебя? Призрака невозможно коснуться. А тебя можно. - Откуда ты знаешь, что касаешься именно меня? Воскресенье хмыкает с той же улыбкой, достойной улыбки короля: - Если не тебя, то кого? - Иногда людей не хоронят. Иногда они остаются блуждающими призраками, к которым нет никакой дороги. – Взгляд Галлахера смягчается, слегка похрипывает его голос, ставший ниже из-за тяжести, опускающейся на плечи. Он тянется сам, целует Воскресенье в переносицу -  их лбы соприкасаются, когда Галлахер закрывает глаза. Галлахер не может ходить на могилу к Михаилу – могилы нет. Галлахер не может признаться, что видит в Воскресенье такого же призрака, каким является сам. Может, ему и не нужно. Может, никому не нужно. Сердце Воскресенье трепещет по-птичьи, когда он слышит чуть более низкое и усталое: - Некоторые люди умирают еще при жизни, и никогда не восстают из мертвых.