(Не) поздно ручья слёз лить

      Слёзы. Папа всегда говорил, что слёзы у мужика — приступ слабости. Что слабину никогда нельзя давать себе и своему внешнему лику, даже если всё внутри сводит шестерёнки и пружины от боли, обиды или усталости.       В раннем детстве помню, как он своей грубой рукой бережно вытирал мне слёзы с щёк, когда у меня случался детский каприз или когда у меня в душе что-то пошатнулось. Начиная с пяти лет он всё больше ворчал на мои редкие приступы плача, мол, «чего разревелся, как девчонка; зря крокодильи слёзы льёшь, оно того не стоит», а я шмыгал носом и приказывал себе успокоиться, как он и досылал до меня. Я не мог понять, почему папа не расщедрится ко мне на более открытую ласку, но вопросов не задавал, потому что подсознательно понимал: в его глазах я из этого вырос.       Мой школьный друг Женя же был другого мнения на счёт слёз. Как-то раз у нас возник конфликт где-то через год после похорон папы, во время которого он сорвался и наорал мне, что «давай, ты же "мужик"! Зачерствей, избавься от проявления эмоций, как тебе все вокруг об этом говорят! А я буду показывать своей маме любовь, чего я не успел сделать при папе!» — и посмотрел таким затравленным взглядом ягнёнка, будто я угрожал жизни его матери.       Тогда я почему-то решил: это из-за того, что его воспитывала женщина, а меня — мужчина, и вообще-то женщины эмоциональней мужчин. Тогда мне захотелось в ответ на него заорать; сказать, что он, глупый дурак, так-то неправильно меня понял, что дело было в том, что у меня иссохло и иссякло всё из-за папы, но промолчал. Что-то после его слов о собственных родителях меня заставило замолчать.       Я папе любовь продемонстрировать не успел. Мне горько было это осознавать.       Это не была моя вина, но почему-то я её жгуче чувствовал, будто я должен был это делать при его жизни. Будто бы это он ко мне тянулся, а я не успевал отвечать на подобные жесты, а не наоборот.       И тогда я там, в коридоре больницы вижу: как Женя неловко, но крепко приобнимает меня, и глаза у него на мокром месте после произошедшего. Столько раз шептал мне, что сочувствует, что больно ему за меня, а я в отличие от него всё уже выплакал. Только так, ночью, в подушку, когда никто не видит, а не как он — напоказ. У меня сейчас на лице ничего; только скорбь, жёсткость и неверие в безопасность мира.       И хотелось вслух ему прохрипеть, совсем как в папиной манере: «ну чё ты резревелся, Жень, Господи; больше меня слёзы льёшь, как будто бы не у меня, а у тебя умер па–»... а. Дошло.       Своего папу он тоже любил, смерть своего папы он тоже тяжело пережил и по своему папе он тоже скучает. Получается, со мной он его смерть переживает... во второй раз. Вспоминает то, что было в его четыре-пять лет; переносит это чувство с меня на себя.       Значит, вот оно, каково ему жить так — безотцовщиной. С тех пор я стал понимать Женю больше. Нас часто объединяло то, что нас обоих воспитывали вечно занятые родители-одиночки, но даже когда у меня не стало и этого, никогда бы не подумал, что мы станем с ним из-за смерти папы гораздо ближе.       И, может, Женя был прав. Может, не стоило мне всё держать в себе и настолько себя закапывать. Не стоило следовать указаниям папы под названием «мальчики не плачут», когда мне так очень хотелось открыто его любить.