Как перестать дрочить на лучшего друга

***

      Феликс не гей.       Он даже не бисексуал.       Ему нравятся девушки. С длинными блестящими волосами, густо накрашенными ресницами, мягкой грудью, стянутой кружевным бюстгальтером, и упругой задницей в кокетливом мини. Ему нравится звонкий девчачий смех, все эти милые ужимки, когда она просит понести её сумочку или говорит, что замёрзла. И он по-джентельменски снимает с себя олимпийку и накидывает на хрупкие дрожащие плечи.       Феликс определённо не гей. Феликсу нравятся девушки.       Одна такая у него есть. Её зовут Лиса, и у неё большие добрые глаза и заразительная улыбка. Лиса много смеётся, касается своими наманикюренными пальчиками его груди и щебечет ласковое Ой, Ликси, ты такой милый. И Феликс…       …ничего совершенно при этом не чувствует. Как если бы его потрогала сестра, или мама, или мадам Чхве из продуктового — от неё всегда пахнет свежей рыбой, а крошечные глаза подведены чёрным карандашом. Неопрятно и криво. На неё неприятно смотреть, в отличии от Лисы, но что-то общее между ними есть. Ни ту, ни другую не хочется… просто, не хочется.       Но это ведь ничего не значит, правда? Наличие секса в отношениях — не показатель их серьёзности, так ведь? Просто они не торопят события, да и куда им торопиться — они с выпускного класса вместе. Не с мадам Чхве, с Лисой.       Они закончили одну школу, поступили в один институт. Они планируют вместе жить после выпуска и когда-нибудь пожениться. Их семьи дружат уже много лет, и бабушка Лисы передаёт ему угощения на каждый праздник, а его сёстры так любят плести косички из её длинных блестящих волос, а ещё…       …а ещё у Феликса есть лучший друг.       …а ещё у них с Лисой всё замечательно, просто сейчас такой период, не из лёгких: она проходит стажировку в каком-то агентстве — Лиса мечтает стать моделью и поехать в Милан и Париж. Феликс — мечтает не ёбнуться до окончания сессии. А в идеале после сдачи экзаменов свалить на море или в горы с палатками. Хёнджин как раз недавно рассказывал про одно классное место, где…       Да, у Феликса есть лучший друг, Хван Хёнджин. Он учится на том же факультете, часто просыпает первые пары, в свободное время любит выпить пива и погонять мяч с пацанами или пошататься по музеям. Человек контрастов. Он хорош в футболе, баскетболе, беге, гончарном деле, живописи, игре на гитаре, пиздабольстве и ёбле — последнее по слухам, но всё же.       Хёнджин громко ржёт, говорит с набитым ртом, одевается так, будто своё шмотьё отжал у бомжей, бреет голову под ноль (просто по приколу) и иногда забывает побрить подмышки. У него бицуха в обхвате как феликсово бедро, полкило пирсинга, дурацкое чувство юмора и коллекция лесбийского порно на компе. И, да, он на такое дрочит, а Феликс…       Феликс не гей, но дрочит на фотку лучшего друга.

***

      Снимок на экране не чёткий, тёмный и слегка размытый. Это было больше года назад, в конце первого курса. Они возвращались откуда-то из-за города, Хёнджин заснул на пассажирском, и Феликс сфотографировал его незаметно.       Тогда у Хёнджина были длинные волосы и несложившаяся попытка в отношения.       Они ездили вчетвером. Лиса всё время ныла, что природа отстой, и просила вернуться в город. Йеджи, подружка Хёнджина, с самого начала поездки ни с кем не разговаривала и залипала в телефоне. А Хёнджин мазал Феликсу нос кремом от загара, показывал пойманных бабочек, кормил мясом с костра и поправлял собственную толстовку на феликсовых плечах.       Ничего такого, просто вечер выдался прохладным, а у Феликса руки были маринадом перепачканы.       Хёнджин, если подумать, тоже не гей. Он всего лишь заботливый, очень тактильный и любит обниматься. Больше всего с Феликсом, но это и не удивительно — они ведь лучшие друзья.       Ничего такого, но на следующий день после той поездки Хёнджин и Йеджи расстались.

***

      Феликс смотрит на фотографию — правая по наитию тянется к резинке домашних шортов — и вспоминает, как в тот день пахла толстовка Хёнджина. За запахом костра можно было различить отголоски почти выветрившегося парфюма и сладковатый запах пота. Она пахла им.       От Хёнджина вообще всегда вкусно пахнет. Не духами или дезодорантами. От него пахнет юношеской беззаботностью, летними закатами, тёплым смехом и каким-то не поддающимся определению интересом. Он щекочет ноздри, как будто вот-вот чихнёшь, и как тлеющий уголёк костра — то разгорается с новой силой, то затухает. Но за два года дружбы этот интерес так и не угас до конца.       Хёнджин каждый день открывается с какой-то новой стороны. И, когда Феликсу кажется, что он уже всё-всё-всё про него знает, тот выдаёт что-то в духе А ещё я вчера соски пробил и послезавтра улетаю на Чеджу писать картину, хочешь со мной? И плевать, что у них сессия в разгаре, а долгов у Хёнджина чуть меньше, чем предметов в общем списке.       И Феликсу хочется ответить Да. Потому что он действительно хочет с Хёнджином на Чеджу. Он хочет смотреть, как Хёнджин расслаблено ведёт кистью по холсту, оставляя на полотне частичку своего видения мира. Потому что он хочет узнать Хёнджина лучше. Потому что он…       …хочет Хёнджина.

***

      Феликс брякает нижним ящиком письменного стола, льёт прохладный лубрикант на ладонь. На мониторе растянуто фото — говнокачество камеры и нехватка пикселей во всей красе. Но даже так Хёнджин какой-то запредельно красивый. Нереальный. Феликс прикрывает веки, ведёт от головки к основанию, распределяя смазку по всей длине. Закусывает губу и представляет лицо лучшего друга.       Где-то в ворохе одежды на кровати, мобильный вибрирует входящими сообщениями в темноту кармана брюк:       От кого: Хёндж       «Если передумаешь, вылет завтра в обед, билеты ещё успеваешь купить. Или я могу»       От кого: Лиса       «Зайду вечером?»       От кого: Хёндж       «Ну, или можешь приехать, когда последний экзамен сдашь»       От кого: Хёндж       «Ну, это если ты хочешь, конечно»       В комнате жарко, как в аду. По вискам текут капли пота, влажная от испарины футболка липнет к животу. Феликс лижет губы и ускоряется. Правая почти немеет, запястье затекает. Кулак сжимается вокруг головки, под веками — звёзды и дурман чужой улыбки. Ну же, ещё чуть-чуть…       Ещё!..       Хёнджин в его голове небрежно поправляет отросшие волосы — господи, какой же он… ах… — и зовёт его привычно, нараспев Фели-и-икс…       — Феликс! К тебе тут…       Металлическая ручка двери ударяется о стену. Электрическая волна по телу, лёгкая судорога в ногах. С губ срывается сдавленный стон, по пальцам течёт горячая сперма. А выражение лица Лисы больше напоминает одну из картин, которую ему давным-давно показывал Хёнджин. Что-то из Мунка, кажется.       Впрочем, уже не важно.       Монитор дважды мигает и отключается. Поздно. Феликс пытается спрятать «небольшой бардак» за синтетикой шортов и собственный испуг в скомканном Это не то, о чём ты подумала.       После мама ему обязательно объяснит, что дрочить на фотку друга — это тоже своего рода измена.

***

      Последний экзамен Феликс сдаёт на отлично. И это единственное «отлично» из всего хаоса, в который превратилась его жизнь за прошедшую неделю. Семья с ним не разговаривает, Лиса не отвечает на звонки и сообщения, слухи о его ориентации летят по институту со скоростью проститутки, выброшенной с балкона пентхауса Лотте-Плаза, а Хёнджин…       Хёнджин пребывает в счастливом забвении и шлёт ему фотки моря перед сном. Море и правда красивое.       Наверное, будет правильнее, если лучший друг узнает от него лично, по какой причине половина факультета объявила их парой года и ждёт приглашения на свадьбу — вымышленную или в Вегасе — а вторая половина смотрит на Феликса с нескрываемым презрением и не утруждает себя сбавить громкость, выплёвывая в спину клеймящее Гей.       Феликс не гей, он просто… запутался.

***

      Чеджу встречает нависшими над морем серыми тучами и лёгкой моросью, пробирающейся за ворот олимпийки. А ещё широченной лыбой Хёнджина и его крепкими объятиями, от которых позвоночник готов осыпаться в трусы.       Дорога сюда забрала последние карманные деньги, отложенные на покупку нового системника, и восемь часов жизни — Феликс опытным путём выяснил, что морской болезни у него нет, но паром как вид транспорта залупа конская: долго, муторно и смотреть не на что, кроме волн и чаек. Хёнджину бы точно понравилось.       Хёнджину вообще нравится всякая ерунда.       Он забрасывает походный рюкзак Феликса в багажник и неспешно катает его по острову. Рассказывает про какие-то местные магазины, где лучше купить крабов, а где фрукты вкуснее и дешевле. Показывает кабаки, что откроются после заката, и куда им просто жизненно необходимо наведаться, потому что Раз мы теперь оба свободны, нам нужно это отметить.       Феликсу отмечать нечего, кроме латентной гомосексуальности и проёбанных отношений с семьёй, но о последнем он старается не думать. А о первом не думать не получается, потому что ветер залетает в открытые окна салона и треплет отросшую чёлку Хёнджина. Потому что он сидит слишком близко, и запах его тела так приятно дополняется свежестью моря. Потому что он болтает без умолку обо всём. Про рыбаков, которых он недавно снимал на камеру в порту. Про камелии в каком-то саду и как жаль, что они ещё не зацвели. Про кошку, что повадилась заглядывать к нему на террасу.       Он говорит-говорит-говорит… а Феликс чувствует, как потеют ладони, как сердце подскакивает куда-то к горлу и не от петляющей дороги, а от странного ощущения в груди, что-то в духе межрёберной невралгии. И пальцы… пальцы аж сводит — страсть как хочется пригладить топорщащиеся пряди у чужого лица.       Они говорят обо всём, но не о главном.       Тучи понемногу развеиваются. Солнце клонится к линии горизонта, и Хёнджин везёт его на пляж, смотреть, как пролетают над морем заходящие на посадку самолёты. Это и правда потрясающе. Феликс думает, что надо признаться — сказать, почему он расстался с Лисой. Даже если после этого Хёнджин его на порог не пустит, но это будет честнее. Правильнее, что ли…       Он открывает рот, набирает побольше воздуха в грудь, оборачивается — Хёнджин щёлкает камерой смартфона едва ли не у самого носа. Смеётся. Тычет ему дисплеем в лицо и хохочет. Не так, как обычно, когда отпускает очередную дурацкую шутку, а более искренне и по-детски.       — Смотри, какой ты красивый.       — У меня рот раскрыт и вообще…       — Тебе идёт.       Он ему что, подмигивает?

***

      До арендованных предками Хёнджина апартаментов они добираются поздно вечером, когда после дороги, экскурсии и ужина в какой-то прибрежной забегаловке единственное желание Феликса — рухнуть мордой в подушку и проспать часов пятнадцать. Двигатель мурлычет засыпающей кошкой и смолкает. Тишина в салоне оглушает — фигурально. Хёнджин теребит ключи в руках, выглядит немного взволнованным.       — У меня одна спальня. В гостиной бардак, я там устроил что-то вроде мастерской. Но есть диван. Если что…       — Не парься, я посплю на диване. Спасибо, что вообще пригласил.       Прикосновение к руке совсем невесомое — больше жест поддержки и благодарности, но Хёнджин почему-то вздрагивает. Смотрит искоса, немного робко или даже боязливо. Это не в его стиле, и настораживает не на шутку.       — У меня там картины. Ты только не обращай внимания, ладно? Это… ничего личного.       Картины и картины. Феликс живописью вообще не интересуется. Для него странно, что таким интересуется Хёнджин, но с его дуальностью — временами это на грани с биполяркой, но Феликс не психолог, чтобы ставить диагнозы — не удивляют никакие новые увлечения. Футбол, танцы, рисование, лепка… Если однажды Хёнджин займётся игрой на волынке или запишется в кружок макраме, сюрпризом это ни для кого не станет.

***

      Окей, Феликс берёт свои слова назад. Не обращать внимания решительно не получается. Небольшое пространство гостиной почти не захламлено — мольберт у окна, доступ к низкому столику и дивану, книжная полка с какими-то интерьерными «изысками» из Икеи, телек и стена, вдоль которой выстроены в ряд три портрета… Феликса.       — О…       — Я пытался нарисовать что-то другое, но… каждый раз получался ты. В итоге я плюнул и решил, что море я буду фотографировать.       Надо, наверное, что-то ответить. Словарный запас, как назло, сводится на нет, оставляя в арсенале только округлившийся буквой «О» рот и набор нечленораздельных звуков. Грамотность, речевые конструкции и обороты, падежи — всё, нахрен, выходит из чата. Феликс подходит ближе к «себе», нарисованному аж в трёх экземплярах. Присаживается на корточки, чтобы рассмотреть повнимательнее.       Вот Хёнджин пытался нарисовать рассвет на пляже — на картине Феликс стоит вполоборота, ветер треплет его волосы, а на заднем фоне первые лучи солнца облизывают гладь воды. Жидкое золото, много синевы. У него красивая живая улыбка, и даже все веснушки на своих законных местах.       На второй картине снова попытка в Айвазовского — штормовые волны, плотность свинца вместо неба и Феликс задумчиво смотрит куда-то вдаль. Третья картина как смирение творца со своей участью — море, небо и прочие пейзажи посланы далеко и надолго, а весь холст занимает лицо Феликса. Улыбка от уха до уха, искры смеха в глазах и какая-то непередаваемая нежность в каждом мазке кисти.       Друзей так не рисуют.       Откуда-то из глубины сознания внутренний голос подпёздывает, что на фотки друзей так-то и не дрочат, но Феликс его успешно затыкает.       — Это очень красиво. Если ты и правда меня таким видишь…       — Я вижу тебя ещё более красивым.       Как он успел оказаться так близко? Феликс выпрямляется и буквально лицом к лицу сталкивается со своей самой позорной, но такой навязчиво умопомрачительной фантазией. Хёнджин смотрит на него так, как в реальности не смотрел никогда, но в рисуемых больным воображением Феликса мечтах — регулярно.       Тяжёлый взгляд — густая маслянистая чернь. Феликс сглатывает.       — Нам надо поговорить?       Почему собственный голос звучит как вопрос? И почему этот вопрос звучит так… жалко?       Просто скажи, что не надо, и мы обо всём этом забудем. Просто скажи нет, чтобы Феликс мог свободно выдохнуть, и его сердце не пыталось трахнуть глотку и проскочить наружу. Просто…       — Только, если ты хочешь сказать мне что-то, чего я ещё не знаю.       — А ты знаешь, почему я расстался с Лисой?       От его улыбки веет последними лучами заходящего солнца и той самой нежностью, которой пропитано полотно последней картины, а под взглядом щёки начинает припекать — как если бы можно было трогать глазами, оставлять на коже следы.       — Потому что тебе нравится кто-то другой?       Это было настолько предсказуемо и очевидно, да? Или кто-то из институтских успел донести? Что ж, в любом случае…       Дамы и господа, ставки сделаны. Ставок больше нет! Все фишки на красное, а у Феликса на руках две двойки и какая-то хрень из старших арканов Таро — расклад не в его пользу, но нечего было соваться в это казино, если блефовать не дано от природы.       Феликс коротко кивает и прячет взгляд в спасительном куске паркета между ними. Хёнджин делает крошечный полушаг вперёд, утыкается носом в макушку.       — Я?       Он надеется, что прямо сейчас на землю упадёт метеорит, и отвечать ему не придётся. Но метеорит почему-то не падает, а ответ будто бы и вовсе не требуется.       Руки Хёнджина смыкаются кольцом объятий вокруг плеч, губы оставляют невесомые поцелуи в спутанных прядях волос, на лбу и висках. Феликс сбивчиво дышит в ворот его футболки и думает, что сейчас умрёт от… он и сам не понимает, от чего, потому что ощущений внутри так много, а мыслей ещё больше. И все они разбиваются о короткое:       — Ты мне тоже.       Тонкие пальцы — на указательном следы от краски — ловят за подбородок. Не сбежать. Да как-то и не хочется. Хочется увязнуть в бензиновом море зрачков. Как с вышки рухнуть в эту плещущуюся во взгляде нежность, утонуть, захлебнуться ею. На него так никто никогда не смотрел.       Хёнджин — лучший друг, человек контрастов, ребус, который Феликсу так и не удалось разгадать.       И вместе с тем Хёнджин — трепет коротких, угольно-чёрных ресниц, тепло дыхания, робость их первого поцелуя и звенящий вопрос, что скрыт в каждом прикосновении губ. Будто не целует, а разрешения спрашивает.       И Феликс разрешает — обвивает за шею, льнёт всем корпусом ближе и целует так, как ему давно хотелось. Глубоко, чувственно и с полной отдачей. Потому что Феликс хоть и не гей, но Хёнджину всего себя отдать хочется.

***

      За окнами спальни море белой пеной разбивается о волнорезы. В комнате душно и пахнет солью и летним зноем, но это, скорее, фантомное. Из реального — запах краски, впитавшийся в чужую кожу, и зелёное яблоко шампуня. Феликс жмурится ласковой кошкой и шумно тянет носом у кромки волос, пока губы Хёнджина оставляют влажный след на шее, а ладони с любознательностью школяра исследуют выступы рёбер под футболкой.       Обещание оставить все разговоры на завтра теряется в ворохе сминаемого в ногах одеяла. А лёгкий укус на ключице намекает, что рот если и понадобится этой ночью, то уж точно не для болтовни. Феликс тихонько постанывает в ответ и жмётся ещё ближе.       Футболка остаётся воспоминанием на паркете у изножья кровати. Хёнджин нависает сверху — полуобнажённый, горячий. Выглядит, как мечта. Как тот, кому можно простить не только бессонную ночь, но и последние пару лет морально-нравственных терзаний и попыток примирить тело с разумом. Потому что от его поцелуев, что становятся всё напористее и смелее, мурашит всё тело и мозг.       — Феликс, я должен тебе признаться… я — гей.       Феликс уже готов ляпнуть, что он вообще-то нет, но, наверное, лёжа в одних трусах под полуголым парнем, это прозвучит не достаточно убедительно. Поэтому он просто кивает.       Нос Хёнджина скользит вдоль виска, губы задевают мочку уха. Всё вскользь и как бы невзначай, а в голове рассинхрон. Как кто-то может быть одновременно таким сексуальным и трогательным? Он снова приподнимается на локтях и виновато глядит в глаза. Полумрак притупляет и сглаживает эффект, но раскаяние во взгляде Хёнджина блестит битым стеклом.       — Ты не понял. Я всегда знал, что я гей. Прости, что не сказал тебе сразу. Я просто втрескался в тебя по уши с самой первой встречи…       С каждым его словом кусочки пазла встают на свои места. Все его шутки вдруг обретают новый смысл, все слова, беглая ласка взглядов, случайные касания и тепло объятий — всё ощущается по-другому и колет чем-то острым меж рёбер. Феликс впервые чувствует себя таким глупым и таким… виноватым. Он заставил Хёнджина ждать два года.       — Это ты меня прости, что я так долго тупил. Иди сюда.       Вес чужого тела практически пригвождает к матрасу бетонной плитой, но выбираться из-под этого центнера нежности совершенно не хочется. Пальцы приглаживают вихры на макушке, а губы слепо тычутся в лицо — Феликс целует везде, где может дотянуться, и сжимает так крепко, что Хёнджин едва ли не трещит костями и шутливо отпихивается, мол придушишь ведь.       А Феликсу не придушить — сожрать его хочется. Поцелуи глубже, требовательнее. Губы сминают чужие — большие и сладкие, как вишнёвый джем, который Хёнджин непременно берёт к блинчикам в кафешке при институте. Между висков полыхают салютами все мелочи — как Хёнджин ему волосы за уши заправляет, как покусывает кончик ручки, когда задумывается на лекциях, как сёрпает блядским кофе из старбакса. Феликс знает его, знает о нём действительно всё. Ему не узнать Хёнджина хотелось всё это время. Почувствовать…       Это осознание накрывает что бьющиеся за окнами волны прибоя. Ногти впиваются в плечи, Феликс давит — Хёнджин поддаётся, позволяет сменить позиции и растекается по простыням талым парафином свечи. Горячий и податливый. И весь его. Феликсу буквально рвёт башню — в голове ошмётки тревожащих мыслей щемятся по углам черепушки под натиском единственной: мало.       Слишком мало.       Сплетение рук — хаотичные мазки пальцами по холсту разгорячённой кожи. Прижаться грудью, вдавить собой в постель, замиксовать удары сердцебиения. Адекватность и здравый смысл соскальзывают перламутровыми бусинами по леске рваного пульса. Тяжёлые вздохи, бесконтрольное желание близости — хоть под кожу к нему забирайся. Феликса на куски разрывает от ощущений, от того, как ему откликается и вторит Хёнджин. Это так хорошо, что хочется… боже, до бестолкового Феликса наконец-то доходит, как это — быть кем-то настолько одержимым, что не иметь ни возможности, ни желания оторваться.       Хёнджин взрыкивает, когда поцелуй разрывается — его длинные пальцы уже цепляют резинку феликсовых трусов. Он загнанно дышит и смотрит снизу вверх вопросительно. Сбитый с толку и такой возбуждённый. С него бы самого картины писать — вот, где настоящее искусство. Феликс щёлкает коротким поцелуем в висок и прощается с последними крохами неловкости, готовый принять любой ответ:       — Как ты хочешь?       Усмешка крыльями бабочки щекочет губы. Хёнджин шепчет между заигрывающих поцелуев, невинных будто это не он только что чуть не выебал его рот своим языком:       — В наш первый раз хочу быть снизу.       Пожалуй, этого ответа Феликс боялся даже больше. У него сексуального опыта три с половиной раза и все не про то. Но с Хёнджином… ему хочется сделать не просто приятно. Его хочется любить.       — Если я что-то…       — Тш-ш-ш, — ласка поцелуя, спрятанное между взмахов ресниц обещание. — Просто доверься мне и меньше думай.       Не думать получается из рук вон хреново. Хёнджин роняет его лопатками на постель, стягивает трусы, заставляя слегка засмущаться. Довольным взглядом вылизывает рельеф пресса, задерживается на неприкрытом стояке — зрачки расширяются, а с губ срывается сиплый выдох. Да, Феликс только с виду маленький и щуплый.       Шелест пижамных штанов, где-то на периферии стучит закрывающийся ящик тумбочки. Феликс не может отвести глаз от подкачанного тела. Господь хотел создать что-то совершенное и послал этому миру Хёнджина то ли в знак благоволения небес, то ли в наказание. Тягучая грация пантеры в теле античного божества. Атлетическая сила и мощь в каждом мускуле и плавность движений примы-балерины. Он сводит с ума. Непозволительно красивый. Весь. Везде…       Феликс засматривается на напряжённый, увитый венами член. Шумно сглатывает слюну и какое-то незнакомое навязчивое желание. Хёнджин даже там красивый. Красивый настолько, что его хочется попробовать на вкус. Это просто наваждение, но Феликсу… блять, окей, ему нравится. Ему хочется. И…       — Оставим это на завтра.       Хёнджин следит за его взглядом и лукаво подмигивает. Щелчок колпачка, свежесть зелёного яблока, что наполняет комнату — так это был не шампунь? — и тяжесть чужого веса давит на бёдра. Широкая ладонь растирает лубрикант по члену, и направляет головку к кольцу мышц.       — Ты… готовился, пока я был в душе?       Он тугой, непростительно горячий и мокрый. Феликс цепляет пальцами за тазовые косточки, глядит на него снизу вверх, почти неверяще, но больше с мольбой и каким-то отчаянием. И чувствует движение тектонических плит за грудиной. Кажется, на этой кровати, под ним, он сегодня и сдохнет.       — Надеялся на подобный исход…       Слова — переливы весенней капели. Хёнджин упирается ладонями в грудь, зажмуривается — тонкая складочка между бровей, дрожащие ресницы. Высокий стон разрезает пространство на до и после. Он опускается, насаживаясь на член по основание, а у Феликса барабанным маршем заходится сердце, и грохочет между висков — там обрушиваются его идеалы.       Неспешный ритм движений, пальцы гладят бока — Хёнджин расстилается по нему и шепчет похабщину в ухо. Приятно обволакивает собой, в нём хочется раствориться. В этих тихий постанываниях, в поцелуях, что мажут по коже, в ощущении тепла, концентрирующегося между их телами.       Смелость набирает обороты прямо пропорционально алчной жажде, наполняющей собственное тело — Феликсу хочется больше. Ладони перемещаются на ягодицы, разводят в стороны. Он вскидывает бёдра и выбивает из Хёнджина первый немелодичный всхлип — резкий, на выдохе, с хрипотцой. О да, он бы с удовольствием послушал весь диапазон тональности.       Движения резче, шлепки пошлые до ужаса и желания запечатлеть их в памяти на века. Член скользит глубоко внутри разгорячённого тела, Хёнджин не сдерживает порочных мокрых стонов — пусть весь остров знает, как ему хорошо.       Феликс почти рычит, ускоряется. Пальцы давят до синяков, метят — моё. След зубов на плече, поцелуй с привкусом железа на губах. Дикость, что калёным металлом течёт по венам.       Звуки Хёнджина…       Запах Хёнджина…       Он выпрямляется, гнётся в пояснице и сжимает Феликса собой. Взгляд успевает выхватить в полумраке комнаты широко распахнутый рот и влажный блеск на кончиках ресниц прежде, чем мощный разряд проходит через всё тело, оставляя после себя выжженное ничто и горячую сперму, стекающую по собственному животу и между бёдер Хёнджина.

***

      Феликс не гей, он просто до одури влюблён в своего лучшего друга.