Тайна черного ловеласа

Лаборатория Лосяша в этот предрассветный час была не просто комнатой; она была материализовавшимся воплотием интеллектуального истощения. Воздух, густой и неподвижный, казалось, впитал в себя всю умственную энергию, испущенную за долгие часы безуспешных изысканий, и теперь тяжело висел, насыщенный ароматами пыли, пожелтевшей от времени бумаги, химических реактивов и едва уловимой, но въедливой ноты ромашкового чая, давно остывшего в глиняной кружке на краю стола. Сам стол походил на ландшафт научной битвы. На нем царил хаос, имевший, впрочем, свою собственную, доступную лишь хозяину таинственную топографию. Стеллажи с колбами и ретортами, наполненными разноцветными жидкостями, отступали на второй план перед главным полем боя — гигантским листом ватмана, испещренным паутиной уравнений квантовой теории поля. Формулы, выведенные твердой рукой Лосяша, изгибались и сплетались, образуя сложные конструкции, которые в одном углу листа выглядели стройными и элегантными, но ближе к центру начинали ветвиться, спорить друг с другом и, наконец, рассыпаться в бессвязный набор символов, зачеркнутых с таким остервенением, что бумага в нескольких местах оказалась протерта до дыр. Это была карта пути, ведущего в никуда. Лосяш откинулся на спинку своего старого кожаного кресла, которое с тихим стоном приняло его вес. Он чувствовал себя выжатым, как лимон. Не физически — его тело, несмотря на усталость, еще хранило силы, — но ментально. Его разум, обычно острый и ясный, как алмаз, теперь напоминал мутный, застоявшийся водоем. Мысли путались, цеплялись друг за друга и расползались, не желая складываться в единую, прекрасную и неопровержимую теорию. Он провел большими, неуклюжими ладонями по лицу, с силой потерев глаза, в которых стояли крошечные искры отчаяния. «Ничего не выходит, — прошептал он хрипло, и его обычный, скрипучий голос прозвучал особенно громко в гнетущей тишине. — Абсолютно. Все константы сходятся, но общая картина… она рассыпается, как песочный замок под волной. Я что-то упускаю. Что-то фундаментальное». Его взгляд, блуждающий по комнате в поисках ответа, который не желал являться, наткнулся на темный угол, заставленный старыми фолиантами. Там, прислоненная к стене, стояла его гитара. Не новый, блестящий инструмент, а старый, верный друг. Гриф был отполирован до блеска в местах, где чаще всего ложились пальцы, а на деке виднелись мелкие сколы и царапины — следы времени и тысяч прикосновений. Пальцы Лосяша, еще секунду назад бессильно лежавшие на столе, сами, будто повинуясь древнему инстинкту, потянулись к ней. Он не сопротивлялся. Встал, его высокая, несколько угловатая фигура заслонила свет настольной лампы, отбросив на стену гигантскую, колеблющуюся тень. Он взял гитару в руки, и произошло мгновенное, почти магическое преображение. Его ладони, казавшиеся такими неуклюжими, когда он возился с хрупкими пробирками или выводил мелкие символы, обрели вдруг удивительную чуткость и грацию. Пальцы легли на лады с уверенностью давнего любовника. Он не спеша настроил инструмент, и тихие, чистые звуки, рождаясь под его пальцами, ворвались в тишину, словно капли дождя в засушливую пустыню. Он закрыл глаза, откинул голову назад и запел. Это был не его голос. Вернее, это был его голос, но такой, которого не слышал никто, даже он сам в обычной жизни. Он рождался не в связках, а где-то в самой глубине грудной клетки, вырываясь наружу бархатным, густым, теплым баритоном, который заполнил собой всю комнату, вытеснив тяжелый воздух неудач. В этом голосе была грусть, растянувшаяся, как туман над осенним озером, была нежность, способная укачать младенца, и была бесконечная, щемящая тоска. И именно в этот момент, когда его сознание, уставшее от битвы с формулами, наконец-то отпустило вожжи, оно услужливо подсунуло ему образ. Единственный образ, способный и исцелить, и причинить невыносимую боль одновременно. Нюша. Он увидел ее не просто как картинку, а как совокупность ощущений. Ее глаза, огромные, сияющие, полные безоговорочной веры в то, что мир — это место, где случаются чудеса, и что каждую тыкву можно превратить в карету, а каждую лягушку — в принца. Ее розовое платьице, всегда такое нарядное и чистое, пахнущее полевыми цветами и детской радостью. Ее смех — звонкий, заразительный, чистый, как родниковая вода, звук, который для Лосяша был слаще любой, даже самой совершенной, симфонии. Он любил ее. Любил давно, молчаливо, безнадежно и отчаянно. И эта любовь была таким же хаосом, как и его стол, но хаосом прекрасным и не поддающимся никаким формулам. Он, старый, нелепый, вечно погруженный в свои схемы и расчеты лось, с его вечными «гм-м-м» и «так сказать», и она — юная, цветущая, живущая в мире грез и романтики свинка. Пропасть между ними казалась ему шире и глубже, чем любая межгалактическая бездна, которую он пытался постичь в своих теориях. Его пальцы сами выводили мелодию, а губы шептали слова, рождавшиеся прямо сейчас, из самой боли: *«Тихо падают звезды в реку из стекла,* *Тихо мысли, как тени, по краю прошли...* *Я пишу тебе письмо, в котором нет слов,* *Только тихая грусть, что осталась внутри...»* Голос звучал, наполняя комнату признанием, которое он никогда не посмел бы произнести вслух. Это была его исповедь, его самая сокровенная тайна, запертая в четырех стенах его лаборатории. *«Ты живешь в мире сказок, а я — в мире формул,* *Между нами — пространство из тишины и льда.* *Я построю мост света из этих уравнений,* *Но боюсь, что разрушит его красота твоя...»* И вдруг, на самой высокой, пронзительной ноте, он резко оборвал и пение, и музыку. Струны жалобно вздрогнули и затихли. Его глаза широко раскрылись, в них читался ужас. Ужас от собственной смелости, от того, что он позволил этой тайне вырваться наружу, даже в пустоту комнаты. «Нет, — прохрипел он своим обычным, скрипучим, будто ржавые петли, голосом. Этот контраст между только что звучавшим бархатным баритоном являющимся его настоящим голосом и его публичным голосом был настолько разительным, что казалось, в комнате находятся два разных человека. — Нельзя. Никогда. Никогда». Ему стало душно. Стены лаборатории, бывшие ему и крепостью, и тюрьмой, внезапно начали сжиматься, давя на него грузом не только нерешенных задач, но и этих запретных, нежных чувств. Ему нужно было выйти. Вырваться. Вдохнуть ночного воздуха, омыть им свою разгоряченную голову. Импульс был иррационален, стремителен и необъясним, как и все, что было связано с Нюшей. Он бережно, почти с благоговением, поставил гитару на место и подошел к большому, покрытому пылью сундуку, стоявшему в самом темном углу. Сундук скрипнул, когда Лосяш откинул тяжелую крышку. Внутри лежали обломки прошлого: старые журналы, вышедшие из строя приборы, и на самом дне — сложенные аккуратным квадратом ткани. Он достал длинный черный плащ из плотного, не пропускающего свет материала, и широкополую шляпу, которая могла бы скрыть от посторонних взглядов не только лицо, но и часть плеч. Этот наряд он приобрел много лет назад для одного карнавала, куда его, к его же собственному смущению, уговорили пойти. Тогда он чувствовал себя в этом костюме нелепо и смешно. Сейчас же он видел в нем спасение. Накинув плащ и надвинув шляпу на самые уши, он подошел к зеркалу, висевшему рядом с полкой, уставленной чучелами лягушек. В отражении на него смотрела не его собственная, знакомая до боли фигура, а нечто иное — высокая, темная, безликая. Тень. Силуэт, отбрасываемый ночью. Он был неузнаваем. И в этой неузнаваемости была странная, тревожная свобода. Приоткрыв дверь, он выскользнул наружу, крадучись, сгорбившись, движением, полным вины, будто вор, а не хозяин, покидающий свой собственный дом. Дверь с тихим щелчком закрылась за ним. *** В это же самое время, на другой стороне поляны, прижавшись спиной к шершавой коре старого, могучего дуба, сидел Крош. Его обычная безудержная энергия куда-то испарилась, смененная редким для него состоянием — страхом и раскаянием. Всего полчаса назад в доме Совуньи, куда он забежал в погоне за Барашем, произошла «небольшая катастрофа», как он бы это назвал, или «акт вопиющего вандализма», как определенно назвала бы это сама Совунья. Они играли в салки. Бараш, задыхаясь от смеха, нырнул за изысканную фарфоровую вазу эпохи позднего модерна (во всяком случае, так ее называла Совунья), а Крош, не сумев затормозить, последовал за ним. Ваза, украшенная причудливыми синими узорами, с громким, на редкость мелодичным для такого печального события звоном, разлетелась на тысячу осколков. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. А потом с верхнего этажа донесся леденящий душу, медленный и совершенно безнадежный вопль: «Моя вазаааааа!..» Крош не стал дожидаться продолжения. Он метнулся к выходу с рефлекторной скоростью испуганного гепарда и теперь сидел под дубом, обняв колени, и тщетно пытался составить правдоподобное оправдание. «Ладно, — бормотал он сам себе, — с кем не бывает? Она же сама ее поставила так неудачно! Прямо на пути потенциального забега! Это, можно сказать, нарушение правил безопасности внутреннего пространства! Так сказать, провокация!» Но его бойкий внутренний голос звучал неубедительно. Он знал, что Совунья, с ее строгими очками и любовью к порядку, этого не купит. Ему светила либо лекция о ценности антиквариата продолжительностью в несколько часов, либо, что еще хуже, какое-нибудь наказание. Например, мытье всех окон в ее доме с использованием только тряпки и его собственного хвоста. «Эх, Бараш, где ты теперь? Наверное, уже сдал меня с потрохами», — вздохнул Крош и высунул голову из-за дуба, чтобы оценить обстановку. Именно в этот момент он его и увидел. Из дома Лосяша, расположенного на противоположном краю поляны, вышла высокая, закутанная в черное фигура. Она двигалась бесшумно и быстро, не как обычный прохожий, а как призрак, скользящий по поверхности мира. Лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, на мгновение выхватил из темноты длинный плащ и широкие поля шляпы, скрывавшие лицо. Фигура мелькнула и растворилась в глубоких тенях, что клубились на опушке леса. Крош замер, его глаза расширились от изумления, а уши встали торчком. Весь его страх по поводу вазы мгновенно испарился, смененный жгучим, всепоглощающим любопытством. «Во-о-о-т это да... — прошептал он, и на его лице медленно, но верно начала расплываться знакомая азартная ухмылка. — А что это у нас тут за Ночной Плащус вышагивает?» Его впечатлительный мозг, всегда готовый к приключениям и поиску тайн, тут же начал складывать из обрывочных данных захватывающую теорию. — Крош, старина, ты это видел? — обратился он сам к себе, привычная привычка вести диалог с единственным доступным в данный момент собеседником взяла верх. — Никто не ходит вот так, в плаще и шляпе, глубокой ночью, если он, конечно, не Граф Дракула, не маньяк-преступник или... или таинственный незнакомец, скрывающий свою ужасную тайну! Он привстал, стараясь не шуметь, и пригляделся к тому месту, где исчезла фигура. — Отлично! Просто отлично! — его шепот стал громче и восторженнее. — Совунья со своей вазой — это ерунда, цветочки! А вот это... это уже настоящая тайна! Настоящее приключение! Может, это шпион? Или пришелец? Или... или призрак старого лосья-отшельника, который бродит в поисках своей потерянной... э-э-э... лосинной кости? Он фыркнул от смеха, но тут же сделал серьезное лицо. Мысль о том, чтобы последовать за незнакомцем, показалась ему на редкость блестящей. Во-первых, это была отличная отсрочка от неминуемой расправы со стороны Совуньи. Во-вторых, кто откажется от возможности раскрыть настоящую тайну? — Но надо действовать осторожно, — прошептал он, внезапно проникшись духом конспирации. — Как настоящий сыщик! Тише воды, ниже травы. Он уже скрылся в лесу... Если я пойду напрямик, через поляну, меня могут заметить. Значит... вдоль кустов! По-пластунски! Или нет, лучше крадучись, в стиле ниндзя! Он выбрал тактику ниндзя. Сгорбившись и ступая с носка, как ему казалось, абсолютно бесшумно, Крош рванул от дуба к ближайшему кусту сирени. Его синий мех сливался с ночными тенями. Адреналин снова заиграл в его крови. Ваза была забыта. Гнев Совуньи был забыт. В мире существовала только одна важная вещь — выследить Таинственного Незнакомца в Плаще и узнать, куда он направляется и зачем. Так, в одну и ту же ночь, были запущены два совершенно разных, но очень важных для них сюжета. Один — о глубоко спрятанной любви и личном побеге. Другой — о жажде приключений и рождении легенды, которая, без сомнения, к утру облетит всех обитателей этой маленькой вселенной, обрастая самыми невероятными и пугающими подробностями. Две тайны, две нити, только что начавшие свою извилистую плетень, были обречены рано или поздно переплестись.