Тайна черного ловеласа

Его слова повисли в ночном воздухе, словно невидимые нити, опутавшие испуганное сердце Нюши. «Музыка не крадёт души. Она лишь помогает им... звучать». Это был не голос монстра. Это был голос... поэта. Глубокий, бархатный, с легкой хрипотцой, в которой читалась тысяча непролитых слез. Он звучал так, будто сама ночь обрела дар речи. Первобытный страх, рожденный фантазиями Кроша, начал медленно отступать, подобно морскому отливу, обнажая берег, полный жгучего, неукротимого любопытства. Этот страх сменялся другим, более тонким и сложным — трепетом перед необъяснимым, перед встречей с настоящей тайной. Она сделала маленький, неуверенный шаг вперед. Трава под ее босыми ногами была прохладной и влажной от ночной росы. «Ты... — её собственный голос прозвучал хрупко и тихо, — ты Чёрный Ловелас?» Тёмная фигура у воды не дрогнула. Последовала пауза, такая глубокая, что Нюша услышала, как где-то в камышах плеснула рыба. «Люди, — прозвучал наконец его ответ, ровный и полный некой печальной мудрости, — дают имена тому, чего боятся или не понимают. Они облекают неизвестность в слова, чтобы сделать её менее пугающей. „Призрак“, „оборотень“, „Чёрный Ловелас“...» Он слегка покачал головой, и поля его шляпы колыхнулись. «Если тебе так удобнее, так проще... то да. Для тебя в эту ночь — я он». Ответ был уклончивым, загадочным, и от этого Нюше стало еще интереснее. Он не отрицал, но и не подтверждал. Он играл с ней, но играл так изысканно. «А почему... — она запнулась, подбирая слова, боясь его спугнуть, — почему ты не покажешь своё лицо?» На этот раз пауза затянулась еще дольше. Казалось, он взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести. «Потому что ты испугаешься, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная горечь. — Но не моего лица. А правды, которая за ним стоит. Иногда... иногда тайна — это единственный возможный способ быть ближе к кому-то. Единственный мост через пропасть, которую нельзя пересечь при свете дня». Его слова были странными, но они находили в её душе какой-то неуловимый, глубокий отклик. Она всегда чувствовала, что за внешностью людей скрывается что-то большее, и вот теперь он говорил с ней именно об этом. Он снова коснулся струн. Музыка потекла тише, теперь это был просто фон, аккомпанемент к их разговору, мягкий и ненавязчивый. «Ты видишь вон ту яркую звезду, что висит прямо над той сосной?» — спросил он, и в его голосе вдруг послышались ноты теплоты, словно он указывал на старого друга. Нюша посмотрела вверх. «Эту? Которая мерцает, как маленький бриллиантик?» «Да. Это Вега. Альфа Лиры. — Его пальцы извлекли из гитары лёгкий, переливчатый пассаж. — В древности люди верили, что это — небесная арфа, упавшая с небес. Или же лира самого Орфея, того самого, чья музыка могла растрогать даже камни и усмирить диких зверей». «Правда?» — прошептала Нюша, заворожённо глядя на звезду. Она никогда не думала, что у звёзд могут быть такие прекрасные истории. «А видишь тот крест из звёзд ниже? Лебедь. Он летит по Млечному Пути. Говорят, это Зевс, превратившийся в лебедя, чтобы... — он запнулся, словно спохватившись, — ...чтобы достичь своей цели. У каждой звезды, у каждого созвездия есть своя легенда. Своя повесть о любви, предательстве, надежде. Вселенная полна историй. Нужно лишь уметь их читать». Он говорил, и Нюша слушала, раскрыв рот. Это было не в пример скучным лекциям Лосяша о квантовой физике. Это была поэзия. Он не просто пересказывал мифы — он вдыхал в них жизнь, наполнял их чувствами. Он цитировал стихи, которые, как он намекнул, были его собственными, и они были полны той же грусти и тоски, что и его музыка. «Любовь... — сказал он как-то раз, глядя на отражение звёзд в воде, — это не эмоция. Это — фундаментальная сила. Как гравитация. Она притягивает одни души к другим через пространство и время. Иногда — к счастью. Иногда — к боли. Но избежать её притяжения невозможно». Нюша, вся внимание, кивнула. Её собственные романтические фантазии о принцах казались ей сейчас такими детскими и плоскими по сравнению с этим грандиозным, космическим взглядом на любовь. «А ты... — она снова застеснялась, но любопытство было сильнее, — ты часто... ну... заманиваешь девушек?» Плечи незнакомца слегка вздрогнули. Он тихо вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов. Он понял. До него уже долетели отголоски тех нелепых слухов. «Ты — первая, — прозвучал его ответ, и в нём слышалась такая искренность, что усомниться было невозможно. — И, я надеюсь... последняя. Я не заманиваю. Я... жду». Сердце Нюши ёкнуло. «Кого?» Он снова замолчал, и в этой паузе был целый океан невысказанного. «Тебя, — тихо, почти шёпотом, сказал он. — Но ты пришла... слишком рано». От этих слов у Нюши перехватило дыхание. «Слишком рано?» Что это значит? Она была сбита с толку, ошеломлена, но в её душе что-то щёлкнуло. Это была самая романтичная вещь, которую она когда-либо слышала. И тогда он сделал нечто, от чего её сердце замерло. Он медленно, очень медленно повернул голову. Всего на несколько градусов. Достаточно, чтобы она увидела его профиль, очерченный лунным светом, но всё ещё скрытый глубокой тенью от полей шляпы. Она увидела сильный, прямой нос, линию скулы, очертания рта с плотно сжатыми губами. Этого намёка, этого обещания лица, этого фрагмента тайны было достаточно, чтобы у неё закружилась голова и по телу разлилась странная, тёплая слабость. «А что... — её голос дрогнул, — что будет, когда ты дождёшься?» «Я уйду, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала бесконечная печаль. — Или... останусь. Это будет зависеть только от тебя. От твоего вывода. От твоего сердца». Они говорили ещё долго. Казалось, время у озера текло иначе. Он стал расспрашивать её, и его вопросы были не поверхностными, а глубокими, затрагивающими самые потаённые струны её души. «А о чём ты мечтаешь, юная леди? Не о принцах и замках — они лишь декорации. А о чём-то настоящем. О чём твоя душа?» И Нюша, краснея, запинаясь, начала рассказывать. Сначала робко, потом всё смелее. Она говорила о том, что хочет, чтобы её любили не за розовое платьице и бантики, а за то, что она добрая, что она верит в чудеса и хочет делать мир лучше. Она говорила о страхе одиночества, о том, что иногда ей кажется, будто её не понимают, считая просто легкомысленной маленькой свинкой. «Я хочу, чтобы кто-то... — она искала слова, — чтобы кто-то увидел меня. Настоящую. И полюбил бы именно эту настоящую». Он слушал. Слушал, не перебивая, и его молчание было самым внимательным, самым чутким слушанием, которое она когда-либо встречала. И его собственное сердце в это время разрывалось на части. Он был так близко к ней. Ближе, чем когда-либо осмеливался мечтать. Он слышал биение её души, и оно было прекрасным. И он понимал, что эта близость — иллюзорна. Она была дарована ему маской, тенью, обманом. Он был так близок и так бесконечно далёк. Небо на востоке начало меняться. Глубокая синева ночи стала разбавляться свинцово-серыми тонами. Полоска зари, тонкая, как лезвие бритвы, зажглась на горизонте, предвещая приход дня. Он резко оборвал фразу на полуслове и замер, глядя на эту полоску света с таким напряжением, словно это был его личный враг. «Мне пора, — сказал он, и в его бархатном голосе впервые появилась трещина, неподдельная, почти паническая грусть. — Рассвет... мой враг. Он развеивает все чары». «Подожди!» — воскликнула Нюша, чувствуя внезапный, острый укол отчаяния. Эта ночь, этот разговор, эта тайна — всё это ускользало вместе с ночью. «А мы... мы ещё увидимся?» Он замер, его спина, всё ещё обращённая к ней, была напряжена. Он видел её отражение в воде — маленькую, розовую, с лицом, полным мольбы и надежды. И в этот момент, под давлением наступающего утра и отчаяния от неизбежного прощания, в его голове родилась идея. Безумная, отчаянная, гениальная в своём романтизме. Идея, которая давала ему отсрочку. Целых десять лет. Десять лет надежды. Его голос, когда он заговорил снова, стал тише, торжественнее и ещё загадочнее. «Жди меня, — сказал он. Звезды, казалось, померкли, слушая его. — Я вернусь к тебе. Ровно через десять лет. В эту же ночь. На этом самом месте». «Десять лет?» — голос Нюши сорвался в плач. Это казалось вечностью. Целая жизнь! «Но это же так долго!» «Время... — его голос прозвучал как утешение, — время нужно для того, чтобы твоё сердце повзрослело. Чтобы оно узнало не только радость, но и грусть, не только веру, но и сомнения. Чтобы твоё чудо прошло проверку реальностью. А мне... — он сделал паузу, — ...мне время нужно, чтобы моя тень... обрела наконец форму. Обещай мне. Обещай, что будешь ждать». Он повернулся к ней полностью, но его лицо по-прежнему скрывала тень. Вся его фигура была воплощением мольбы и надежды. Нюша смотрела на него, на этого странного, грустного, прекрасного незнакомца, который за одну ночь перевернул весь её мир. И её сердце, полное решимости и внезапно вспыхнувшей взрослой ответственности, ответило ему. «Я... я обещаю», — прошептала она, и в этих словах была клятва, данная не сказочному персонажу, а самой себе. Он медленно, почти благоговейно склонил голову. «До свидания, Нюша. Храни твоё сердце. Оно сейчас — самый драгоценный сосуд во всей вселенной». И прежде чем первые лучи солнца упали на поляну, коснувшись верхушек деревьев, его фигура дрогнула. Он сделал шаг назад, в густую тень вековых сосен, потом ещё один. Тёмный плащ слился с тьмой, шляпа растворилась в очертаниях ветвей. Он исчез. Словно его и не было. Словно всё это был всего лишь сон, рождённый лунным светом и шепотом озера. Нюша стояла неподвижно, глядя на пустое место у воды. В ушах ещё звенел его голос, а в сердце поселилось странное, щемящее чувство — смесь восторга, печали и торжественной решительности. У неё была тайна. И было обещание, которое нужно было сдержать. Целых десять лет. А в лесу, за деревьями, прислонившись лбом к шершавому стволу сосны, стоял Лосяш. Его руки дрожали. Он сорвал с головы ненавистную шляпу и провёл ладонью по своему лицу, мокрому от слёз. Он был и счастлив, и несчастен так, как никогда прежде. «Что я наделал? — прошептал он своему обычному, скрипучему от волнения отражению в луже. — Что же я наделал?»