Любовь моя, изыди!

Сырые ветры с Финского залива загоняли октябрьскую осень со всей чёртовой прытью, на которую только были способны. По ухабистой дороге Лужского уезда, через леса и покосившиеся мостки, медленно катилась телега с худощавым, чуть сутуловатым чернявым попом на задке. Отец Михаил, двадцати пяти лет от роду, только накануне получил своё первое назначение и теперь ехал служить в деревню Голубково Санкт-Петербургской губернии Лужского уезда. Поповская ряса сидела на нем как влитая, подчёркивая ширину несколько угловатых плеч. Сам он держался прямо и спокойно, как держатся люди, уже знающие цену пути и не ищущие коротких дорог. Лошадь шла неторопко, вздыхая и перебирая копытами вязкую осеннюю грязь. Кучер - коренастый мужик с седыми баками - то и дело оглядывался через плечо: - А что, батюшка, не притомились ещё из Петербурга-то к нам? Чай путь не близкий был? - спросил он, будто проверяя, не передумал ли поп в последний миг. - Далек ли он, близок ли - Господь ведает, - философски ответил Михаил и чуть улыбнулся. - А всё равно уж приехал, никуда не делся. Кучер хмыкнул и снова чуть натянул поводья, вынуждая ускориться пегую лошадь. Телега скрипела, и всё вокруг уныло тянулось от этой скрипучей мелодии: серое небо, мокрый лес, кресты придорожного кладбища. И только сам Михаил, словно случайно занесённый сюда ветром из другого мира, казался на этом фоне чересчур живым - высокий, стройный, с тёмными волосами, вьющимися до плеч и небольшой бородкой, он был похож скорее на прекрасного странствующего поэта, чем на сельского священника. А глаза… чёрные, как уголь, с пронзительным взглядом - будто бы и не глаза вовсе, а устье жаркой доменной печи. - Вон она, Голубково-то, - сказал кучер наконец, ткнув в сторону хлыстом. - Деревенька тихая, люди у нас смирные, не обидят. Деревня показалась сразу - не издалека, а как-то вдруг, за поворотом. Несколько десятков изб жались друг к другу у подножия низкого холма, а на холме стояла деревянная церковь с бледным, потемневшим крестом. Над ней, в сизой дымке, медленно кружили вороны. Телега остановилась у ворот церковного двора. Навстречу вышел дьячок - худой, согбенный старичок с длинным носом и удивлённым выражением лица. Он низко поклонился: - С приездом, батюшка Михаил! Пожалуйте, дом ваш готов. Скромный, но тёплый. А меня Никанором кликать разрешается. Он повёл вперёд, и Михаил шагнул на сырой, пахнущий прелыми листьями двор. Изба стояла чуть поодаль от церкви - старая, но крепкая, с тёмными брёвнами и покосившейся резной рамой над дверью. На крыльце лежала толстая полосатая кошка, которая даже не соизволила сдвинуться и лишь недовольно мяукнула, когда дьяк аккуратно подпихнул её носком сапога. - Здесь жили и прежние батюшки, - объяснил дьячок. - Кто на год, кто на десять. А кто и навсегда. Машка от последнего батюшки осталася, осиротела бедолага. Отец Михаил опустился на корточки и осторожно почесал серую кошачью загривку - Машка довольно заурчала, выгнув спину навстречу его ладони. - Что ж, теперь ты не сирота, - мягко произнёс он. - Будешь жить со мной. Он посмотрел на низкое небо, на дым, лениво ползущий из труб, и вдруг ощутил, как эта глушь начинает втягивать его в себя, как болото - не страшно, но неотвратимо. Он сделал шаг внутрь избы, и старые половицы заскрипели под сапогами, будто узнавая нового хозяина. - Что ж, - тихо сказал он, словно себе, - начнём службу, как велено. А за окном ветер гнал по улице мокрые листья, и Голубково дышало ровно и спокойно, будто ничего в мире не меняется и не изменится - ни в этом краю, ни в его судьбе. *** Андрей - двадцати лет, парень, ладный, с яркими голубыми глазами, в которых вечно плясали чёртики. Русые волосы его вечно торчали в разные стороны, будто ветром причесанные, а на подбородке ямочка, придавала лицу его насмешливое выражение даже тогда, когда тот был не в духе, что случалось крайне редко. Днём Андрей работал - то в поле, то в сарае с отцом по хозяйству помогал: трудился споро, без лени. Но едва ли колокол начинал вечернюю бить, в нём что-то словно переворачивалось - точно бес вселялся. Собиралися с молодцами у колодца и начинались их проказы: то калитку на старостовом дворе верёвкой перевяжут - чтобы выйти нельзя было, то на заборе углём такого черта изобразят, что вся деревня потом крестится. Особенно любил Андрей подшучивать над дьячком. Как-то накануне воскресной службы Андрей подменил ему в кадило ладан на сушёную крапиву. Тот почившего батюшку подменял, пока нового ждали. И стоило дьячку в церкви кадило поднять, как оно вспыхнуло едким дымом и зачесало всем в носу так, что прихожане чихать начали гуртом, словно сговорились. Старухи шепчут: «К бесу, к бесу дым идёт!», а дьячок глаза таращит, не понимая, что случилось. Андрей тем временем притаился за дверью и давился от смеха. - Ну ты и сатана, - смеялся Яшка, приятель его. - Сатана - не сатана, - ухмылялся Андрей, - а скуки точно меньше стало. Иногда он любил рисовать - углём на обрывках бумаги, на заборе, на стенах сараев. Чаще всего - лошадей, птиц или смешные карикатуры на соседей, а иной раз и такое нарисует, что и бабы с девками краснеют, и парни постыдным смехом закатываются, и мужики кто крестится, кто кулаком машет. В это воскресенье мать уговаривала: - Пойдём, сынок, хоть раз как на службу. Новый батюшка приехал, отец Михаил, из Петербурга-то, замест отца Афанасия. Говорят человек учёный этот Михаил, интересно слово божие доносит. Андрей зевнул и отмахнулся: - Матушка, не в жизть не пойду. Да прежний-то ваш батюшка не от старости помер, а от скуки. И нового, чтоб он там лопался, смотреть не буду. Ну его к лешему. - Андрей! - ахнула мать, трижды перекрестилась. - Не богохульствуй! - Так я ж не Бога посылаю, - ухмыльнулся он, вытягиваясь на лавке. - Я поповское отродье посылаю. И снова улёгся, уставившись в потолок. *** Прошли недели две, и вся деревня уже была очарована батюшкой Михаилом. На службы шли не из привычки, а чтобы послушать только его. Он рассказывал библейские истории так, что стар и млад буквально замирали - кто от удивления, кто от восхищения. Каждое слово его, как будто зажигало в сердце особый огонёк. Когда отец Михаил пел церковные песнопения прихожане так и замирали на месте, открывши рты. Голос его был тёплым и глубоким, струился мягко. Девичьи щёки огнём пылали, и отнюдь не священным. Всё поговаривали: “Как глянет своими черными глазами - сердце замирает.” Замужние бабы переглядывались и тихо шептались: «Что за человек… как ума в нём!» Даже дети смотрели с неподдельным восхищением, а мужики - с тихим восторгом. Слухи о нём быстро разлетелись по деревне. Ну и знамо дело и до Андрея дошло, всё-таки решился он пойти в церковь. Сам не понимал толком зачем - то ли из любопытства, то ли чтобы доказать себе, что поповский чудотворец яйца выеденного не стоит. Зашёл, стал у стены, засунул руки в карманы, да и принялся глядеть с видом скучающим. «И что они все нашли в этом глазастике? - думал он, наблюдая, как Михаил выходит на амвон. - Ну встал вон высоченный какой, ну заговорил. Ишь, чернобровый какой…» Но чем больше говорил батюшка, тем сильнее Андрей понимал, что не может отвести от него глаз. Голос у Михаила был мягкий, глубокий, будто струился изнутри и растекался по всему пространству церкви. Андрей поёжился и неожиданно поймал себя на желании… чтобы Михаил тоже посмотрел именно на него. И тогда, поддавшись странному порыву, поднял руку: - Вот вы, батюшка, говорите: покайся - и прощён будешь. А если я буду грешить каждый день и каждый день прощения просить? Значит, всё в порядке? Михаил посмотрел на него спокойно и ответил: - Тогда, сын мой, могу предложить тебе каждый день ломать себе ногу, а потом излечивать. Посмотрим, станешь ли ты от этого здоровее. Андрей ухмыльнулся, наклонил голову чуть набок и громко сказал: - Тогда я лучше сразу себе обе ноги отрублю, чтоб не мучиться. Правда, останется третья - та самая, что без кости. Сяду на лавку и буду грешить в своё удовольствие, сколько душеньке угодно. Стану мучеником сладострастия! Церковь ахнула. Старухи в ужасе крестились, молодки прикрывали лица краешками платков, пряча смешки. Отец Михаил округлил глаза, и замолк на мгновение. А затем внезапно закинув голову, расхохотался, да так весело, задорно. Смех его звенел под сводами потолка, будто струился солнечным светом в самое сердце, разгоняя осеннюю сырость и уныние. Андрей замер. Он не ждал такого. Всё внутри у него будто споткнулось и пошло вразнос. Он ожидал всего чего угодно, что батюшка пригрозит геенной огненной, или попросту выгонит взашей. Но никак не этого. От этого смеха в груди стало тесно и жарко, словно кто-то развёл там огонь. Щёки запылали, дыхание сбилось, и он сам не понял - то ли смущение это, то ли странная радость, то ли всё сразу. Сам разулыбался. И этот человек на амвоне - ещё минуту назад просто «батюшка» - вдруг стал казаться другим: живым, близким, опасно притягательным. Проповедь Михаила Андрей слушал теперь затаив дыхание. Каждое слово отзывалось в нём, как будто обращено было только к нему одному. Он ловил малейший поворот головы, движение рук, тень улыбки. А чёрные глаза, в которых он прежде видел лишь строгость, теперь казались такими глубокими, что в них хотелось смотреть и не отводить взгляда.