Мне нужно тебя проверить

— И что, ты даже проверять его не будешь? — слова, брошенные спросонья, звучат недовольно, если не агрессивно. В ответ на это Хозяин берет долгую паузу, словно сам только что вспомнил, что такая опция существует. Его плечи в полумраке опускаются вместе с двустволкой, зажатой в правой руке. Наконец, он вздыхает и трет уставшие веки. — Я займусь этим завтра. Если хочешь — можешь сам это сделать. Он уходит, оставляя их наедине. Его и темноволосого паренька в куртке, чьи зубы тут же начинают выстукивать дробь в унисон со старыми советскими часами. Тот обхватывает себя за плечи и несколько неуклюже садится в кресло, видимо, чтобы не делить пространство на диване. Пускай. Постепенно фигура юноши ссутуливается всё сильнее и сильнее, почти полностью уронив голову на тощие колени. И что-то в этой обессиленной позе вкупе с раздражающим стуком зубов вызывает у Есенина сильный прилив тоски. Будто все, что происходит вокруг, настолько бессмысленно, что лучшим исходом будет, если этот доходяга окажется Гостем и сожрет его ночью. И не придется проживать очередной день в этом беспросветном пиздеце. — Спокойной ночи, — произносит Есенин, утыкаясь в пропахшую нафталином наволочку. — Угу, — отвечает ему робкий голос, почти потерявшийся в стуке зубов. Кажется, проходит всего несколько часов, прежде чем Есенин разлепляет глаза и с некоторым сожалением понимает, что всё ещё жив. Переворачивается на другой бок, обнаруживая, что его новый сосед, поджав под себя ноги, так и заснул в этом старом кресле прямо в том, в чём был. Даже не сняв ботинок и куртки. Почему он в куртке? Вкупе с синюшным цветом кожи можно подумать, что его вытащили из проруби. Странное чувство сострадания колет куда-то в район горла, и Есенин поднимается с разложенного дивана, который уже третью ночь служит ему не самой паршивой кроватью. Может, правильно будет поделиться? К тому же, не такой ведь он и мудила, каким его считают остальные. — Эй, — Есенин склоняется над парнем и слегка трясёт его за плечо. Он едва не отшатывается, когда тот резко распахивает глаза. Чёрные, словно состоящие из одного лишь зрачка, они смотрят на него с удивлённым испугом, как у застигнутого врасплох зверя. От удивления его сковывает на некоторое время, и он так и остаётся стоять, не в силах отвести взгляда. — Я помешал вам? Я думал занять другую комнату, но в них уже… Другие.  Надо же. Такой ровный тон голоса, без той надрывности, которая обычно сопровождает страх. — Нет, всё нормально, — осекается, забыв, что хотел изначально. Вспоминает прежде, чем пауза станет неловкой. — Прилечь нормально хочешь? А то согнулся тут как этот. Головой кивает в сторону дивана. — Нет, с-спасибо, я вряд ли смогу уснуть снова. Ну вот. Зря разбудил, получается. — Как знаешь, — отвечает Есенин настолько безучастно, насколько может. Убирает постельное бельё в шкафчик, складывает диван в прежнее положение. Не говоря больше ни слова, выходит из комнаты, чтобы сделать себе утренний кофе — одну из немногих вещей, всё ещё приносящих ему искреннее удовольствие. За все три дня, что Есенин здесь живет, Хозяин ни разу не выходил из своей комнаты до обеда, и видеть его ни свет ни заря за кухонным столом в гордом одиночестве ощущается необычно. Его потерянный взгляд вперен в тёмную жижу в кружке. Как и сам Есенин, домовладелец совсем не из болтливых, и возможность избежать бессмысленных разговоров за утренним кофе ощущается как бальзам на душу. — Проверь ей зубы, кожу и глаза, если что-то совпадёт — скажи мне, ладно? От резко прерванного молчания Есенин не сразу понимает, о чем идёт речь. Он некоторое время переваривает сказанное. — Кому «ей»? — Ну, с кем ты сейчас в одной комнате? — Мне показалось, это парень. — Блять. Неважно, кто бы это ни был, я доверяю тебе решение оставить его у нас или нет. Неожиданный акт доверия. На всякий случай заглядывает в лицо сидящему за столом мужчине в синем потрепанном свитере, чтобы убедиться, что тот в себе. Хозяин выглядит паршиво, но вполне вменяемо. «Что-то произошло ночью», — делает про себя вывод Есенин, решая не тревожить лишними вопросами. — Понял. — Спасибо. Чем раньше, тем лучше. Хозяин залпом допивает содержимое кружки и с грохотом ставит её в раковину. «Да как же можно было это с женщиной-то перепутать?», — усмехается про себя, рассматривая юношу, усевшегося на самом краю дивана и обхватившего голову руками. — Эй, — негромко зовёт Есенин, внимательно изучая лицо, которое тот поднимает в ответ. «Ну разве что брови какие-то по-бабски выщипанные». — Мне нужно тебя проверить, — не церемонясь. Парень весь сразу поджимается, не знает, куда деть свои бледные ладони. Не говоря уже о зрачках, которыми он старается смотреть куда угодно, только не на собеседника. — Что ж, я понимаю, что без этого не обойтись. Такой догадливый. Будет даже жалко, если он окажется кровожадной тварью. — Как тебя звать-то? — спрашивает Есенин, проходя, наконец, вглубь комнаты. Удивленно вскидывает брови, когда вместо ответа слышит усталый вздох. — А так ли это важно? Сдаётся мне, что осталось нам совсем недолго, да и, как я заметил, здесь никто не привязывается к настоящим именам. Можешь звать меня Мерзляк. Так зовут меня чаще всего, думаю, теперь это моё новое имя. — Это ты к чему? — интересуется Есенин, зачем-то закатывая рукава белой рубашки, — думаешь, мне не понравятся твои зубы и готовишься умереть за это заочно? Реакция бледного юноши откликается странным удовольствием: то, как он прячет лицо в плече, старательно отводя взгляд. — Не знаю. Но то, что мои зубы тебе не понравятся, действительно пугает меня больше, чем перспектива смерти. Это что, флирт? Сопляк пытается флиртовать с ним? Есенин замирает, недоверчиво ища в чужом лице намёк на издёвку. Может, показалось. — А тебя как называют? — Есенин. — Как писателя? — Ага. Повисает долгая, неловкая пауза, которую нарушить решается сам Есенин, громко хлопнув себя по коленям. — Что-ж, не попробуем — не узнаем. Учти, что помимо зубов есть ещё кое-что. — Я знаю признаки, спасибо. — огрызается, — только не заставляйте меня раздеваться, ладно? Есенин едва не давится вдохом от удивления. — Что? — брови сходятся над переносицей почти угрожающе. — Мне очень холодно, — спешит пояснить, тараторя слова и выдавая волнение. — Я не могу согреться даже под двумя свитерами и курткой. Что бы я не делал. Даже палящее солнце мне не помогает. Поэтому, боюсь, что если я оголю свою кожу, то замерзну насмерть меньше чем за минуту, как бы абсурдно это ни звучало. Дела… Есенин за свою жизнь слышит о таком впервые. — Это у тебя болезнь что ли какая? Простудился? — Если бы. Это не проходит с того момента, как солнце начало сходить с ума. Мне кажется, что моё тело делает это вместе с ним. Только солнце становится всё горячее, а я — наоборот. Словно оно вытягивает из меня всё тепло, понимаешь? — Понимаю только то, за что тебе дали такую кличку. — Смешно. Мерзляк разочарованно отводит взгляд чёрных глаз, не снискав поддержки. Почему-то видеть эту эмоцию оказывается неприятно, и Есенин в странном порыве берет юношу за подбородок, поворачивая лицо к себе. — Давай начнём, — произносит он, зачарованно глядя на то, как поджимаются пухлые губы в нерешительности. — Зубы? — спрашивает юноша, подняв глаза, и Есенин отчётливо понимает, что ощущается этот момент чересчур неправильным. Осмотр на предмет наличия признаков плотоядной твари не должен вызывать такие эмоции. Он вообще никаких эмоций вызывать не должен. — Давай начнем с глаз. Парень моргает в согласии. Есенин наклоняется, приближаясь вплотную к чужому лицу, и разводит веки двумя пальцами. Получается грубее, чем он сам ожидал, и в подтверждение этому слышит тихий всхлип. — Прости. — Ничего. Что ты видишь? Я даже не помню, какого цвета у меня глаза. — Чёрные. — «Красивые», добавляет про себя. Сплошная чернота, будто два бездонных колодца, поглотивших в себя весь свет. Это завораживает. — Ох. Значит, всё хорошо? — его голос приобретает жалобные нотки. — Ещё второй, — произносит, отпуская веки на правом глазу, переходя к левому. — Хорошо, — Есенин вздрагивает, чувствуя, как касаются чужие холодные пальцы запястья его свободной руки и плавно направляют её в черные слегка волнистые волосы. «Что ты делаешь?», — почти успевает задать вопрос, но тот его опережает: — Может, так тебе будет удобнее, — объясняет он. — А то из-за того, что я трясусь, тебе может быть плохо видно, как покраснели мои капилляры. Мужчина сглатывает, чуть сжав руку на чужих волосах. Что это, блядь, такое? — Всё хорошо. Ничего у тебя там не покраснело. — Чего не скажешь о его пылающих теперь ушах. Отстраняется, слегка отступив назад. Смотрит на свою руку — туда, где касалась секунду назад чужая. Горит. Как будто приложил горячую кожу к фигуре изо льда. — Тебе не понравилось, что я тебя тронул? — прерывает молчание юноша, несколько застенчиво кутаясь глубже в свою куртку. Есенин смотрит на него как на придурка. Долго, не в силах подобрать слова. — Прости, если … — Нет, — перебивает его набирающие обороты блеяния, — всё нормально, продолжаем. Открывай рот. Не дожидаясь, жёсткой рукой хватает Мерзляка за подбородок, сжимая пальцами челюсти и упреждая попытку вырваться. Но юноша, судя по всему, и не собирается. Лапа у Есенина большая — при желании можно чуть ли не целиком голову этого дохли обернуть. — Ах, у тебя такие тёплые руки, — шепчет тот, чуть прикрыв глаза. — Заткнись, — бросает уже раздражённо, и свободной рукой размыкает чужие бледные губы, чтобы наконец увидеть зубы. В ответ на это действие от юноши исходит сдавленный стон, от которого ползут мурашки по спине, а волосы на затылке встают дыбом. По какой-то причине Есенину хочется услышать этот всхлип ещё раз, и он тянет за губы сильнее, разводя из вместе с зубами, пока не видит влажное нутро горячего рта. — Ах-х, прости пожалуйста, мой рот совсем меня не слушается. Есенин шумно сглатывает, смотря на то, как пульсирует корень чужого языка. Не произносит ни слова, когда этот же самый язык вываливается изо рта и влажно мажет по пальцам. Дыхание Есенина окончательно сбивается. Ощущение неправильности происходящего оглушает его, но тихое постанывание черноглазого бесстыжего засранца он слышит даже сквозь свист в ушных раковинах. Синюшный румянец на чужих щеках травит душу ещё сильнее, будто даже сам Мерзляк осознаёт, что творит полный пиздец. — Я, — пробует начать Есенин, и парень застывает, вслушиваясь, — … боюсь, что не смогу остановиться, если ты продолжишь. Сжимает зубы в отвращении к самому себе. Но юноша, кажется, не чувствует того же. Словно слова-откровение служат ему отмашкой. Он тут же обволакивает чужие два пальца, забыв про всякое стеснение. Впускает их в свой рот почти полностью, посасывая, проходясь языком по каждому сантиметру смуглой кожи. Если засунуть их целиком, думает Есенин про себя, можно достать прямо до глотки. И эта мысль возбуждает его до темноты в глазах. Тот ещё причмокивает, увлечённо рассасывает, в его пасти с белоснежными зубами мокро так, что с уголков губ подтекает. Мысль в голове вертится недолго, и Есенин проталкивает свои пальцы до самого основания. Юноша в ответ на это закрывает глаза, прогибается в спине, и исступлённо, бесстыже стонет. — Что же ты, сука, делаешь?.. — цедит Есенин сквозь выдох, покрываясь заметной испариной. Даже белая рубашка в районе подмышек в одно мгновение темнеет от пота. Мерзляк выпускает изо рта чужие пальцы и неотрывно смотрит на мужчину снизу вверх. — Я просто хочу сделать хорошо нам обоим, — его синие губы блестят от слюны, а на ресницах едва ли не появляется конденсат от того, как резко стало жарко между ними. — Ты можешь предложить что-то ещё? — Есенин смотрит на него с недоверием, ощущая собственное нетерпение. — Думаю, да. Присядь, пожалуйста. Есенин исполняет его просьбу моментально. — Только давай договоримся, — Мерзляк приближается и тихо шепчет на ухо, — я останусь в одежде. В ответ на это мужчина громко сглатывает. Восприняв это как согласие, парень тянется к чужому ремню. — Что у тебя с ногтями? — запоздало спрашивает его Есенин. Вместо ногтевых пластин у этого засранца бурое месиво. — Кажется, я их все сгрыз. Чёрт бы его побрал. Есенин закидывает голову назад, давя в себе всколыхнувшееся чувство опасности. Он бы точно пристрелил этого доходягу, не будь так глуп. Зачем он это с собой делает? Пытается перед смертью урвать последний кусок плотского удовольствия? Как ни странно, вопрос можно задать им обоим. — Прошу тебя, не нервничай, — шепчет, освобождая чужой подтекающий член. – Я не Гость, я не причиню тебе вреда, обещаю. Ледяными пальцами проводит по длинному и тонкому, как сам Есенин, стволу. Холодным поцелуем касается чужого уха: — Расслабься. Есенин покорно закрывает глаза. Уже не важно. Со спущенными штанами, сидя на отшибе в вонючем клоповнике в разгар апокалипсиса, быть сожранным черноглазым ублюдком с его членом в руках — не самый худший вариант. Ласки от которого на мгновение прекращаются. По шороху Есенин понимает, что тот пытается разобраться со своими штанами. — Вот так. Пальцы возвращаются на член в нарочито медленных движениях. Чувствуется, что парень что-то размазывает по всей длине, по запаху легко узнаёт вазелин. — Да-а, мы же не хотим, чтобы ты порвал меня изнутри, правильно? Ты такой хороший мальчик, Есенин. За эти слова нестерпимо хочется его придушить. Но в этой ситуации он чувствует лишь тягучий импульс, посланный чуть ниже живота. А затем самым кончиком то, как Мерзляк пытается опуститься на него. От неожиданности мужчина хватается за чужие бёдра, тут же распахнув глаза. Юноша сидит верхом, затылком к нему, и, балансируя на одних лишь кончиках голых стоп (куда делись его ботинки?), упирающихся в обивку дивана, пытается протолкнуть в себя его член. — Ах-х, блять, — скрипит Есенин, чувствуя, что Мерзляк преуспевает в этом. Он въезжает внутрь неожиданно легко, не пытаясь соотнести с тем, как же восхитительно в нём узко. — М-м, ха-а, — юноша стонет, накрывая руки на своих бедрах ладонями. — Ты такой горячий. Ты согреваешь меня изнутри. Опустившись до упора, он двигает бёдрами взад-вперед, давая себе привыкнуть, но не переставая при этом мычать так, что к Есенину невольно приходит мысль: с такими темпами к ним точно сбежится весь дом. — Мх-х, ты закрыл дверь? — Нет. Боишься, что кто-то увидит нас? — наконец приподнимается, чтобы начать двигаться. — Боишься, что Хозяин дома увидит, как ты меня трахаешь, и выгонит нас обоих? — Сукин ты сын, — выплюнув эту фразу куда-то в чужое ухо, мужчина вновь заталкивает свои пальцы в чужой рот. Он ощущает, как парень сжимается вокруг него в ответ на этот жест. Но не перестаёт двигаться. Ускоряется, в какой-то момент уже бесстыже скача на узких бёдрах мужчины. Звуки хлопков плоти о плоть разбавлены сдавленными стонами и тяжёлым дыханием обоих. Мерзляк выплёвывает пальцы, словно почувствовав момент, когда Есенин готов кончить. — Кончи в меня. Так твоё тепло пробудет чуть дольше. — Плюхается вниз, нарочно туго сжимаясь вокруг чужого члена. — Прошу тебя. Пожалуйста. И Есенин не в силах ему отказать. Изливается внутрь, упиваясь сопровождающим этот процесс стоном. Спускает всё, чувствуя, как юноша действительно силится не проронить ни капли. С внезапно накатившим отвращением отталкивает его от себя, отводя глаза ровно тогда, когда Мерзляк пальцами собирает то, что успело вытечь. — Я никому не скажу, обещаю, — говорит он тихо и совершенно беззастенчиво, застегивая пуговицу на своих штанах. — Но и ты никому не говори. Есенин прекрасно понимает, что этот выродок имеет в виду. Никому не говорить о его зубах и ногтях, и вообще о том, какой он сам охренительно странный. — Да пошёл ты.