У страха глаза велики

Фердинанд устал и сердится на всё происходящее! Как вышло, что слухи о жене, о её изменах, которые раньше ходили лишь среди скучающей дворцовой челяди, долетели и до него? А слухи сами по себе не рождаются. Эти же охватили столько людей. На публику так действует лишь нечто, приближенное к правде. Или шокирующее. Он вызывает к себе Рокэ Алву, начиная диалог с подозрительных вопросов: хватает ли тому королевского жалования, нравится ли должность, чего ему не хватает. Всё это — прямо в мастерской, где стоят глиняные бюсты всех почтенных господ. У Короля великий талант к скульптуре и средненький — к управлению. Рокэ язвителен. Он уверяет короля, что вполне доволен всем упомянутым. И лишь после этого слышит правду. Король плавно переходит к тому, что Алва ведёт себя неподобающе и наносит Фердинанду оскорбление. Ведь Катари предала мужа, а Алва — государство и правителя. Рокэ стоит с прямой спиной и безразличным лицом. Хочется тревожно бегать глазами или нервно постукивать ногой, но он не может себе этого позволить. — Вы отправитесь на казнь прямо сейчас, — между делом бросает Фердинанд и холодно смотрит на Алву. Жаль, правда жаль. Рокэ не раз помогал ему, спасал страну, усмирял бунты. Но плата, которую взял маршал, слишком велика. — Прошу вас, это просто бред, клевета... Рокэ говорил достаточно спокойно для человека, на которого обрушились обвинения и угроза казни. Он старался оспорить решение короля. Но пальцы тихо застучали по бедру — сказывались нервы. — ...убивать достойного рыцаря. Я заверяю вас лишь в том, что меня вовсе не интересуют женщины. Думать над словами приходилось быстро, и он вдруг вспомнил все гнусные слухи о себе. В дешёвых кабаках часто поговаривали, что Алва делит ложе с мужчинами. Ложь, наглая, в отличие от обвинений Фердинанда. Король резко замирает, оборачивается к Рокэ, отодвигая скульптуру. Его ошарашило высказывание маршала. Подумав, он вскоре даёт ответ. — Тогда даю вам карт-бланш до завтрашнего полудня, чтобы вы предоставили мне достоверное доказательство. Либо сбежали. Как вам будет угодно. Алва удалился и лишь теперь осознал, что перешёл грань, отделявшую счастливую жизнь в столице от смерти. Умирать не хотелось. Но как доказывать Королю то, чего нет? Можно было попросить Савиньяков, одно из двух, подыграть ему. Но он не станет. Никто из этих честных господ не пойдёт на низкую роль, на ложь своему правителю. У каждого за спиной — репутация. Алва не вправе просить друзей брать на себя удар из-за слухов и обманов. Одна ложь рождает другую. Такой ситуации быть не должно. Фердинанд всегда был далёк от увлечений супруги, её досуга и верности. Но сейчас он, видимо, ожесточился. Нужен был человек проверенный. Взять какого-нибудь непутевого парня с улицы — значит, погубить и достоверность, и секретность операции. Любой проболтается со временем. Остался только оруженосец. И тот, выслушав всю историю, каким-то образом согласился. У Ричарда была естественная тяга к правде, как и у всех Людей Чести. Он всегда придерживался добродетелей: честности, верности, уважения и защиты нуждающихся. Он был пропитан гуманизмом, прошит им, как нитками. И всегда стремился оставаться достойным человеком. И в эту картину никак не вписывалась ложь Королю. Здесь чувствовался подвох, редкий, но очевидный, который Рокэ до сих пор не замечал. — Ты давал клятву Королю, которую никак не можешь нарушить. — Я давал клятву и в том, что всегда поставлю ваши интересы выше своих, — говорит Ричард, смотрит своими серыми глазами, пронзает взглядом. — Конечно, не за просто так. — Плохому я тебя научил, где же ваше бескорыстие, Окделл? К тому же, думаю, вы потом знатно похохочете над моим позором. Опыт бесценен. — Нет, — улыбается Ричард. — Плата более материальна. Ваше тело. Я не готов врать Королю, но готов сказать о том, что вскоре осуществится. Рокэ закусил губу и отшатнулся. Как человек, который носит его цвета, ест его еду и проигрывает в карты его деньги, смеет так требовать? Тем более, вопреки слухам, Алва не спит с мужчинами. В этом нет особого принципа. Он даже не осуждает таких отношений, но сам не хочет прикасаться. Неужели слова так материальны? Он сам накликал на себя беду? Леворукий решил отыграться за всю бесполезную жизнь Рокэ? А Ричард всё ещё стоит прямо перед ним, улыбается и ждёт ответа. Он понимает реакцию монсеньера, готов к ней, потому не смущается. Пришло время Рокэ повторить культовую окделловскую фразу: «Да как вы смеете!». — Эх, боюсь, у вас не такой уж большой выбор. — Но он всегда есть. — Неужели публичная казнь лучше секса со мной? Ричард посмеивается. Он повзрослел за время, проведённое в доме Ворона. Спина стала сильнее и чуть шире, он вытянулся в рост и закалил характер. Алва на его реплику никак не реагирует. Но она даёт толчок мысли, которая может разрастись и мучить его до конца месяца. Лёжа в кровати перед сном с бокалом вина на прикроватном столике, он присел на край, выпил остатки залпом и задумался. Вообще-то, Дикон прав: секс с объективно симпатичным молодым человеком лучше смерти. С другой стороны, это не вопрос жизни и смерти. Скорее, чести и позора. Но позор будет в любом случае: будь то публичная казнь на площади, лишение головы и статуса или бесчестье в собственном доме. На принципы Алве плевать. Он же не Человек Чести, так, потомок полукровки. И репутация не так важна, он её давно загубил. А вот за жизнь ухватиться стоит. — Окделл, соберитесь поопрятнее, мы едем во дворец, — утром вместо тренировки сказал Рокэ, поправляя воротник. Одной лишь этой фразой Алва подписывает кровавый договор, который обязан исполнить. Ведь Дикон всегда готов сознаться во лжи перед Королём. Фердинанд слушает лживую историю с очень серьёзным лицом. О том, что со дня святого Фабиана они делят постель и честь, жизнь и смерть, и чуть ли не обручены. Король слушает внимательно, а позже просит Рокэ удалиться. Личный диалог у Короля и Ричарда складывается слишком откровенным. — Пока Катари исправно рожает мне наследников, я плюю на то, как она проводит своё свободное время. Но слухи ползут по двору, а потом перейдут и на город. Их пора пресекать. Так что, если ваш рассказ правдив, вам стоит признаться в этом людям. — Вы бы не стали его убивать? — зачем-то спрашивает Ричард. Когда-то он общался лично с Королевой. Она рассказывала ему о своей нелёгкой жизни. Её образ строился на чистоте и наивности, лёгких страданиях и птичьей жажде воли. Король тоже был, по сути, человеком мягким. И даже немного несчастным. — Я не глупец, как бы плохо обо мне ни говорили дворяне. Я знаю, что скоро начнётся война. И терять одного из лучших командиров и стратегов, предводителя королевской армии, мне не сподручно. А вами что движет, раз вы выгораживаете Ворона? — Жажда мести, ничего нового. Я не могу вызвать его на дуэль, тем не менее, в формулировке моей клятвы есть изъяны, за которые я вправе зацепиться. Я тоже не жажду его смерти, так как это противоречит принципу «не навреди государству». Но избежать наказания он не может. Всё время, что он жил в Оларии, со дня поступления в Лаик и разговора с Айрис, его терзали сомнения о цели жизни. Матушка с детства внушала ему идею мести. Господин Алва должен пасть от меча Окделлов. Но если бы не Рокэ, отца бы просто убили как мятежника. Ворон дал ему шанс пасть героем. Но слова, что он слышал всю жизнь, так просто из головы не выбросить. И вот в голове Ричарда наконец возникает компромисс. А судьба его подталкивает. Если всё идёт гладко, значит, всё верно. — Это очень трудная задача. Мне нужно не развалить свою репутацию, чтобы не развалить страну, но и не лишиться Первого Маршалла. Рад, что у нас общие интересы. Ричард кланяется и выходит из зала, сразу встречая тревожно-злой взгляд монсеньера. Он ему лишь кивает. Они едут молча. Дикон смотрит в окно, а Рокэ прикрывает глаза. Хочется спать, потому что вчера он так и не смог расслабиться. Но сон не идёт, и даже дремать не получается. Мысль одна — как он так низко пал, что спасти его смог лишь кровник. А Дикона, видимо, вся ситуация забавляла. Ещё бы! Наконец ему выпала настоящая возможность осмеять, опозорить и воспользоваться своим господином. Вот ведь недавно Дикон ловил каждое его слово, смотрел в рот и уважал беспрекословно. А теперь метнулся на тёмную сторону, принял её и использует в свою пользу. Как время идёт, как люди быстро учатся пользоваться властью. Полдня Рокэ работает в кабинете. Выглядит, конечно, будто он прячется. Но на самом деле он пытается загрузить себя работой, отчётами и письмами, лишь бы не думать о неизбежном. Ричард обедает в одиночестве, ковыряет мясо и мечтательно думает о вечере. Всё равно господин не отвертится от обещания. Зная Рокэ, даже не попытается. Дикон прочёл столько книг о такой любви, сколько нашёл в библиотеке особняка и в небольшой книжной лавке в центре города. Он обнаружил их давно, когда изучал историю. Айрис часто говорила, что бесконечно заумные книги читать невозможно, иногда нужно отвлекаться на простые романы. Они обычно очевидны и с хорошим концом. А отвлечься от жизни Ричарду было необходимо. Слишком много на него обрушивалось каждый день. Но простые романы его не пленили. Может, потому что они были до наивности просты, а может, потому что писались исключительно для девушек, не цепляя остротой. А «гайифские» романы пленили уникальностью. Читать их можно было днями, жуя яблоки. Пару раз он не высыпался, потому что при свечах вчитывался в последнюю главу. И каждая книга его вдохновляла. Хотелось чего-то подобного. Он не знал, что описанные чувства не всегда реальны. Но этот трепет сердца и жгучую пошлую страсть можно было ощутить. Рядом со своим господином. Он сам накликал на себя беду, когда взял Ричарда под своё крыло. Неужели не верил, что тот способен отомстить сполна? Да ещё и насытиться эмоциями. И Ворона можно пленить, нужна лишь клетка побольше и блестящая уловка. Хотелось думать, что Рокэ будет гнуться под ним и стонать, просить о большем и умолять растянуть удовольствие. Но фантазия, где он будет хрипеть и ругать Ричарда, тоже была заманчива. Об этом можно даже подумать перед сном, в темноте комнаты. Дикон так и делает. Сегодня он не станет принуждать Рокэ, не то расположение духа у обоих. Нужно выждать момент, когда монсеньер полностью смирится с судьбой. Но не переждать, чтобы настроение не пропало, Рокэ не решился на казнь, да и сам Дикон не стал бы резко задумываться о моральной стороне. После ужина они выпивают по бокалу вина и расходятся по своим комнатам. К следующему вечеру Рокэ уже заканчивает все дела и принимается за чтение. Из библиотеки он выловил пару рассказов с подробным описанием того, кого и в какой позе берут. Было почти не противно. Он с научной точки зрения вчитывался в процесс, стараясь не примерять его на себя. Даже не понимал, что хуже: лезть пальцами в другого человека или самому насаживаться. Но вечером второго дня Ричард всё же пришёл, демонстративно улыбнулся знакомой стопке книг и предложил вина. Но не много, чтобы не вывести из строя ни себя, ни «пленника». Алве такая кличка не нравилась. Ему хотелось верить, что он всё ещё контролирует ситуацию. А обманывать себя не так легко, как остальных. Долг платежом красен. А от долга чести никак не откупиться. Но он решил даже не стараться унизить себя, предлагая Ричарду золотые горы вместо своего тела. У того взгляд уверенный, по-юношески предвкушающий. Он и унизит своего врага, и сам получит неистовое удовольствие. Его Рокэ, волей-неволей, дарил наслаждение всем прекрасным дамам, что делили с ним ложе. Что ж, пора учиться совмещать неприятное с бесполезным. По ощущениям, должно быть не сильно хуже, чем заполнение отчётов. Они пьют и о чём-то непринуждённо болтают, стараясь обойти темы, связанные с политикой. Ни Канцлер, ни Лаик, ни, упаси Создатель, Король, не представляли хорошей почвы для продолжения вечера. Перебрались в одну из гостевых комнат. Потому что лежать в кровати Ричарда не хотелось вовсе, а свою ассоциировать с произошедшим — тоже. А в гостевой можно и кровать выбросить, и стены сжечь. Вместе с Окделлом. Эта мысль была не злой, а скорее игривой. Вино его чуть раскачало и расслабило. Убивать оруженосца всерьёз он расхотел, потому что внутреннее желание привнести в жизнь что-то новое ничем не перебить. Это как инстинкт, который он не признавал, а прятал под пониманием асоциальности всей задумки. Но душа не смотрит на нормы жизни, она рвётся к чему-то неизведанному. Даже зная, что кончится всё печально. Или это уже стадия торга в его голове — как разобраться. Рокэ падает спиной на постель, стараясь не дышать. Не хочет думать, что должен сам раздеться или проявить инициативу. Он так устал, если честно. А вот Ричард, полный инициативы и ожидания, метался, кажется, по всему особняку. Нашёл где-то масло в склянке, намочил кусок ткани, оставил его рядом с кроватью, зажёг свечи, оставив их коптить помещение. Он делал всё чётко, со знанием дела. И веяло от него всей этой... непринуждённостью, что ли. Он присел на край, оказавшись спиной к Алве. — Не тяни, — говорит Рокэ холодно. — Начинай. Ричард оборачивается. Смотрит задумчиво, сосредоточенно, почти по-научному. А потом резко хмурится. — Спешка удовольствия не доставит, монсеньер. Но он принимает замечание, наконец скидывая сапоги куда-то в сторону и переползая полностью на мягкую поверхность. В его стальных глазах не было злорадства, торжества или унижения. Он просто не способен искренне их переживать. Всё было больше похоже на ритуал, в котором Дикон сначала стащил с плеч белую ночную рубашку, а потом длинными пальцами принялся распутывать петли на рубашке Рокэ. У него пальцы красивые, с выступающими костяшками. Такие было бы приятно ощутить тому, у кого есть предрасположенность к «гайифским» утехам. У Алвы нет. Никогда не было. Даже тогда, во время учёбы в Лаик, когда он оказался в углу. Один, достаточно небольшой, хрупкий, с россыпью кудрявых волос, приезжий с моря. А напротив — высокий широкоплечий северянин, на лице которого ни единой эмоции. Только желание затащить Рокэ к себе в кровать. Алва боялся. И того, как оказался в этом мрачном закутке с паутиной, и фигуры, которая нависала и хватала за бока и бёдра. Страшно настолько, что он вытащил кинжал, не обдумывая поступка. Вонзил его в бок северянину, обеспечив тому поездку домой. Человеческий мозг не настроен на убийство себе подобных. И это всегда потрясение. Особенно в шестнадцать. Но у всех должен быть свой переломный момент. И он рад, что его настиг так рано. Без того кинжала и той крови не было бы у него ничего. Ричард на того парня не похож. Он тоже северянин, тоже широкоплечий и касается его без явного желания. Но у него есть мысль в глазах и эмоция в сердце. Его душа скребёт. И прикосновения его лёгкие. Рокэ таких не хватало. Даже когда игриво ведут пальцем по бедру, почти не касаясь, сквозь ткань хлопковых штанов. Это скорее щекотно, чем раздражающе. Рубашка полностью распахивается и начинает сползать, обнажая грудь. — Не смотри так, — не зло, а стыдливо просит Рокэ. — Как? Как я на вас смотрю? — С восхищением. — Всегда так на вас смотрю. — Обычно это заслуженно. Разговор исчерпал себя, потому Ричард пожал плечами, стараясь сейчас не разбираться в неверии Алвы в собственную красоту. Но мысленно отметил, что хвалить Рокэ надо почаще и погромче. — Вы чудо. Я вам не наврежу, неужели вы не верите? Хотелось воскликнуть громкое и чёткое «не верю!», но он замолчал, отвернувшись к свече. Та горела завораживающе. Рубашка спала с его плеч. Оказалась в руках Ричарда. Упала на пол, рядом с остальной одеждой. Её было не жаль. Себя тоже. Его забавляли слова юноши, этот фанатизм на глупых романах, неверно выбранные фразы и романтическое начало. — Верю. Сути это не меняет. На этот раз молчал Ричард. Он осторожно прикоснулся к груди господина, оглаживая ключицы. Нежно водил пальцами, тонко-тонко. Атака. Методичная и верная. Значит, он правильно обучил Дикона. — Но вам ещё придётся со мной целоваться. — Это, юноша, я умею, не учите. Дикон посмеялся, прикоснувшись губами к его шее. Он осторожно водил сухими губами по коже, пробуя целовать. Так тихо добрался до линии подбородка, поцеловал за ухом. Было приятно. На удивление, страхи не оправдались. Попробовать представить вместо юноши какую-нибудь молодую барышню — и вовсе сердце застучало бы быстрее. Но нет, не хотелось никого представлять. Хотелось просто лежать. Они поцеловались. Очень смазано и слишком долго. Но Рокэ в поцелуе начал бороться, переключая все оставшиеся силы на то, чтобы показать свою силу. Бесполезно, но как желанно. А целоваться было неплохо, давно он этого не практиковал. Дикон шарил руками по его груди, целовал, лизал, переключался с губ на нос и щёки. Оттого было нежно и приятно. От рук, слабо царапающих живот. Он начинал заводиться. — Вам нужно хотя бы попробовать получить от всего удовольствие, — шепчет Ричард, переключаясь на подбородок и возвращаясь к шее. — Я делаю вид. — Нужно верить, даже если себе врёте. И Рокэ сдаётся. Фраза вышибает из него последнее смятение, и он расслабляет тело. Ни один ласковый жест его не напрягает. Ричард хотел его пометить и искусать, но то, что Рокэ трясся первые минуты, остановило его. Потому он лишь нежно водил губами, переходя на грудь. Рокэ напрягся, но судорожно-приятно. Он не был готов к тому, что всё может быть так приятно, если отпустить себя. Ричард действительно красивый. И эта мысль улучшала настроение. Подчиняться красивому человеку приятнее и охотнее для любого. Когда Ричард закончил рассматривать и выцеловывать каждый шрам на груди и руках, он перешёл к бёдрам, нагло раздвигая их и стягивая последний элемент одежды. Он погладил их, всё ещё не отрываясь губами от тела, и наконец начал оглаживать вход. Рокэ тяжело вдохнул и запрокинул голову назад, лишь бы не видеть. — Дыши, — мягко приказал Ричард. И тут Рокэ понял, что вовсе задержал дыхание. Палец вошёл на две фаланги разом. Странно. Чужеродно. Унизительно. — Всё хорошо, — непонятно кого заверял Дикон, начиная медленно двигать пальцем внутри. — Никакой боли, только я. — Ты и есть моя боль. Раньше головная, теперь и такая. Дикон улыбнулся, расплылся губами. Ему льстило. Его смешило. Он был горд. Да, для Алвы такая пытка — самое то. Задевает самые болезненные точки характера. Желание наказать неприлично отозвалось в паху. Когда палец всё-таки вошёл полностью, Рокэ почувствовал лишь постоянное растяжение мышц. Он застонал, когда Ричард добавил второй. Не от удовольствия, а от бессилия как-то повлиять на ситуацию. Смерть, может, была не самым ужасным вариантом. Дикон разводил пальцы в стороны, а после начал сгибать. И вот в этом уже определённо что-то было. Это расслабляло, одновременно прошибая мелким током. Он начал выгибать поясницу и тяжело дышать. Чувство было ярким, плясало перед глазами, заставляло облизывать губы и тихо поскуливать. Дикон не слушал, только методично вгонял пальцы по новой. Когда добавился третий, Рокэ уже бесстыдно жмурился и тихо мычал. До похабных стонов не дошло, как и до криков. Но он чувствовал и жар, и тело, которое должно было противиться наказанию, а оно только ждало нового толчка. Хорошо, до одури, голова кружится. Это вовсе неплохой секс, потому что заботились только о нём. Только его чувства задевались, и это было правильно. Дикон вовсе не умеет наказывать! В учебную программу он это не внесёт. Прошло минут десять, может двадцать, может полчаса. И Рокэ чувствовал, что он полностью готов кончить и сладко уснуть, как после вина, но Дикон достал пальцы с хлюпающим звуком. — Позу не поменяем? — спрашивает Ричард, размазывая масло по члену. — Нормально, — зажмурился Рокэ, надеясь до сих пор, что это дурной сон. Он подложил подушку себе под поясницу, которая затекла от постоянного желания выгнуться. Он почувствовал, как Дикон с края кровати переместился между его ног. Юноша пододвинулся ближе, закидывая ноги монсеньера на плечи. Делать нечего, Алва раздвинул колени пошире. Это была полная капитуляция. Ричард вошёл быстро, от чего Рокэ поморщился. Вот это уже было больно. Но боль не резкая, скорее тягучая, перерастающая в удовольствие от лёгких толчков. Теперь давление на точку было больше, а желание большего захватывало с головой. Боль отошла через несколько минут. Он, кажется, на секунду ослеп, ничего не видел, да и свеча резко потухла. Он выгибался, сдавленно, низко постанывал. Не хотел, а вырывалось. И у Дикона от такого снесло голову. Внутри было жарко и узко до невозможности, а от масла он ещё и скользил кожей по коже плавно. Каждый толчок вызывал звёзды, падающие из глаз, на простыню. В полутьме Рокэ был ещё очаровательнее. Лились волны не только от удовольствия, но и от вселенского облегчения. Все мысли о казни, смерти, философии выпадали из головы, застилаемые таким нужным жаром. Потрахаться после тяжёлой недели сам Создатель велел. А особенно — так хорошо. Он скулил, кусал губы, стараясь принести себе хоть каплю боли. Из рук выскальзывали простыни, которые он сжимал и царапал. Плечи Дикона, на которые можно было опереться, губы Дикона, готовые зацеловать все мелкие раны, оказались вовремя рядом. Он снова целовал, не так умело, ведь дышать было трудно, а сконцентрироваться вовсе невозможно. Он был пуст. Он был полон. Он был унижен. И свободен. И он знал, что никто, кроме Дикона, так не смог бы. Стоны начали вырываться наружу вновь, но быстро прерывались. Он снова мелко трясся, выгибался под каким-то неизвестным углом. Стало хорошо. Вспышка слепила глаза, мягкие судороги прошибали низ живота. Он наконец вскрикнул и кончил, изливаясь себе на живот. Дикон ахнул от того, как Рокэ изящно сменил угол и сжался. И без того тесное нутро сжалось, доставляя ему невозможное наслаждение. И вся эта судорожная вибрация стимулировала член лучше, чем что-либо. Он сделал последний толчок, изливаясь. Они застыли на секунду другую. Дикон первый очнулся, наконец выходя из Рокэ. Ощущение полной пустоты ударило прохладой. Ричард аккуратно протёр тканью его живот и бёдра, своевольно приподнимая их. Стесняться было уже поздно. Он улыбнулся сам себе, присел на край кровати и упал на спину. Сил встать и уйти не было, а Рокэ и вовсе задремал. Его больше не гложат злые мысли. Они проснутся с ним утром. Он нашёл в себе силы встать и присесть возле господина, нет, просто Рокэ. Он осторожно убрал выпавшие пряди с его лица, поцеловал в висок и потеплее укутал в одеяло. Чтобы Рокэ не смел заболеть. Полюбовался пару секунд, а после ушёл, забрав свои вещи. И пока он шёл полуголый по коридору, улыбался счастливее кого-либо на земле. Окрылён. Отомщён.