implosion

      Тревога на вкус вязкая, тягучая, отдающая чем-то едким и кислым.       Нил не раз чувствовал, как она пузырится в глотке и передавливает шею, мешая вздохнуть. Вроде должен был уже привыкнуть, ведь за восемь лет в бегах она прорывалась наружу не так часто — главенствовал страх быть пойманным. Однако стоило остановиться даже ненадолго, как она усиленно пыталась выцарапать себе путь и утопить в удушающей боли.       Нилу нельзя было останавливаться. Он должен был продолжать бежать, как велела мать, но эгоизм взял вверх — он сам виноват в ситуации, в которой оказался. Он, его ебаное сознание и предательски слабое тело.       Окинув полутёмную комнату взглядом, Нил пытается вдохнуть, но каждый вздох с трудом пробирается через ком тревоги, застрявший где-то на уровне кадыка. Вместе с кислым привкусом на языке ощущается витающая в воздухе пыль и слабый запах мокрой от дождя земли и чего-то древесного.       На светлом полу хаотично разбросаны вещи, собранные за последние месяцы: несколько футболок, чёрных водолазок и толстовок, измятое постельное бельё, ярко-оранжевая форма для экси с выбитыми на спине номером и фамилией, вратарские перчатки, ручки, тетради, книги, кружка, зажигалка, пустые пачки из-под сигарет и спортивная сумка, пропитавшаяся стойким запахом больницы. Нил пытался разложить их вокруг, но всё казалось не тем, не так. Неправильно. Всё это, блять, неправильно.       Когда это вообще началось? С чего?       Мысль загорелась в голове неожиданно, но слишком чётко, чтобы по давней привычке проигнорировать. Нилу повезло, что одна из комнат на их этаже в «Лисьей башне» оказалась пустующей, а Ваймак не стал спрашивать о причинах — просто отдал ключ, тяжело вздохнув. Видимо, знал, что если поднимет тему, то рискует глубже запечатать это неизведанное чувство в груди парня. Видимо, догадался раньше, чем это дошло до самого Нила.       Лучше бы не давал, уподобившись матери, что всего лишь несколько раз видела, как сын, задыхаясь от переполняющей его тревоги, таскал её вещи в угол комнат бесчисленных мотелей и складировал без особого разбора, чтобы после оказаться в самом центре. Лучше бы отругал, поднял на него руку, как когда-то делала Мэри — сильно, жёстко, насколько хватало сил. Такое поведение нельзя было поощрять — опасно.       Мэри была бетой и не понимала всей сути. Знала лишь, что если Нил устроится посреди её вещей, то не помогут даже горькие блокаторы, которые приходилось глотать с двенадцати лет, когда всё это началось. Даже слабый, тонкий запах сложно было бы перебить: Нил не умел себя контролировать. Она не придумала ничего лучше, как выбивать эту опасную привычку из ничего не понимающего сына. Била так долго, пока кожа на руках и плечах не начинала гореть и зудеть от боли. Чтобы не трогал. Чтобы и думать не смел. Словно это вообще возможно.       Нил пытался не думать. Правда. Многие годы глушил тревогу в груди, запихивал её поглубже в глотку и скрывался за превратившейся в правду лживой маской «Я в порядке». Он игнорировал настойчивый зуд на кончиках пальцев, глухо заходящееся сердце и разрушительное желание иметь «своё» место.       Нил не уверен, почему послушал истошно орущее сознание, почему он вообще решил украсть. Нет, всё же одолжить. Он обязательно вернёт их на место, когда через четыре месяца придётся покинуть команду, когда его жалкая жизнь оборвётся резко, как взмах отцовского топора, летящего в его тело. Сейчас ему нельзя останавливаться. Нельзя приземляться. Нельзя чувствовать себя в безопасности. Неужели последние месяцы сбили его защиту, и наружу решила выйти давно скрываемая сущность — слабая омега, умирающая под мощными волнами тревоги?       Возможно, эта сущность вновь возьмёт верх, когда придёт время — Нил захватит на прощание хотя бы зажигалку, если на ней всё ещё сохранится запах. Да даже если не останется, он, наверное, заберёт её с собой. Ему нужно будет последнее напоминание, что он когда-то жил, что когда-то ему не было страшно.       У Нила трясутся руки, пока он перекладывает вещи между собой — раз за разом, снова и снова, туда и обратно. Не может остановиться, пытаясь понять, что именно ему хочется и на каком месте. Не знает только — тревога стучит по вискам мелкими молоточками. Недостаточно — он задыхается, беззвучно приоткрывая губы, пытаясь ухватить хоть немного воздуха в перетянутые болью лёгкие.       Забирать больше — опасно. Лисы и так начали что-то подозревать, пока ещё беззлобно подшучивая над Эндрю, у которого стабильно пропадают вещи. Что до отъезда в Истхейвен, что после не утихали разговоры о странном, больном на всю голову сталкере — Ники оказался самым проницательным, предположив, что какая-то омега положила на бешеного монстра глаз и таскает то, что пропитано его запахом, себе. Ошибся только, что у этой омеги есть какие-то чувства.       Нил не влюблён. Запах Эндрю не прошибает его на течку — её вообще нет из-за всех тех дешёвых блокаторов, что Нил принимал до приезда в Южную Каролину. Последний разговор в «Райских сумерках» и брошенное в лицо «Я тебя ненавижу» перевернули его видение лишь немного — всё равно ничего не получится. Эндрю был прав, когда сказал это: он только слез с таблеток после событий с Дрейком и не живёт, а будто существует на автопилоте; Нил только вернулся из «Эвермора» и знает, что умрёт в конце года.       Нил не влюбится. Запах Эндрю не триггер для его чувств, но даже слабый, он чувствуется сильнее запахов других альф. Он что-то помимо экси, притянувшее его внимание ровно настолько, чтобы не сойти с ума от тревоги и сосредоточиться на выполнении собственной части сделки. Он спокойствие, ведь Миньярд дал слово защищать его, пока всё не закончится. Он подобие дома, который Нил давно потерял и больше никогда уже не найдёт.       Нилу нужен его запах. Сейчас почему-то слишком сильно, до ноющей грудной клетки необходимо оказаться в самом эпицентре. Но как создать этот кокон спокойствия и умиротворения, когда вещей слишком мало и запах на них не настолько сильный, чтобы покрыть каждую клеточку дрожащего тела? Как построить то, что нормальные омеги называют «гнездом»? Не знает — его не учили. Не знает — это подавляли. Не знает — какой вообще в нём смысл?       Эбби, ставшая самой первой, кто узнал страшную тайну сотканного из лживых фактов Нила Джостена, снимала его с блокаторов несколько месяцев — ещё не слышала, что в «Эверморе» вновь пришлось прибегнуть к ним, лишь бы ублюдок Рико не догадался и не смог воспользоваться этим. Она рассказывала о гнездовании, как об одном из явных признаков приближающейся течки, и что если Нил почувствует это, значит его организм находится на пути к восстановлению — не поймёт, что ошибается.       У Нила нет течки и не будет: они с матерью разрушили его тело ровно настолько, чтобы она не наступала. Только всё же не удалось избавиться от ядовитого желания создать безопасное место — укрыться, сбежать, спрятаться подальше ото всех. Место, в котором можно приземлиться. Место, где он не задыхается. Что-то его собственное.       Разве он не может получить хотя бы его? Ненадолго — больше не надо. Совсем на чуть-чуть — только почувствовать. Исход всё равно предопределён — гонка скоро закончится, и он несомненно будет в числе проигравших.       Но даже дав сейчас слабину — прогнувшись, опустив руки, поддавшись своей вторичной сущности, — у него ничего не выходит. Это не «гнездо». Это что-то неправильное, дефективное, уродливое, хотя что он вообще ожидал получить?       Горло дерёт от желания заорать, но никто из Лисов не знает, что пустующая комната стала личным пристанищем Нила. Они никогда не увидят его настолько жалким: он научился быть тихим и терпеть. Он обязательно справится.       Четыре месяца.       Нужно продержаться ещё четыре ебучих месяца.       Сдвинув мятые простыни и одежду ближе к себе, Нил с трудом опускается на пол. Заваливается на бок, болезненно стукаясь локтем и поджимая под себя ноги. Подгоняемая нарастающей тревожностью дрожь до боли впилась в тело — его трясёт. Имплозия его чувств почти достигла финальной острой ноты — перед глазами на секунду темнеет. Мягкая ткань толстовок под самой головой ласкает кожу, покрытую мелкими ледяными каплями пота. Не то. Не так. Но подняться — нет сил. Нил может лишь притянуть оранжевую джерси с белым «О3» ближе к лицу — сжать её дрожащими пальцами до ноющих подушечек, скомкать, уткнуться носом, словно это поможет.       Глубокий и шумный вдох — едва уловимый терпкий запах дождя забивается в ноздри. Нил дышит резко и отрывисто, приоткрывая пересохшие губы. Пытается впитать его в себя через язык и нёбо, пустить по горлу остро желаемым спасением. Пытается успокоить бешеное сердце, отзывающееся сильными толчками внизу живота. Тепло загорается где-то под рёбрами — небольшой, слабый огонёк, — но уставшее тело дрожит от холода.       Может, если бы Ваймак не отстранил его от тренировок на неделю, ничего бы этого не было? Ложь.       Может, если бы Эндрю не пообещал ему защиту, доверив ключ от дома в Колумбии, Кевина, собственные повязки с ножнами, ничего бы этого не было? Правда.       Может, если бы Нил никогда не появился в Южной Каролине, а сбежал раньше, как и планировал, ничего бы этого не было? Ложь.       Может, если бы мама не умерла, оставив его одного, ничего бы этого не было? Ложь.       Может, если бы Натан Веснински был хорошим отцом, ничего бы этого не было? Ложь.       Может, если бы Нила просто не было… Правда?       Нил вдыхает глубже, зарываясь лицом в ткань, и устало закрывает глаза. Тело никак не может расслабиться, продолжая ощутимо вздрагивать. Кости ноют, словно на каждую из них вновь тяжёлым молотом опускаются кулаки отца или локти и клюшки «Воронов». Сквозь ритмичную пульсацию сердцебиения в висках слышно хриплое дыхание — больно. Горят шрамы, оставленные жизнью в бегах или нанесённые Рико в те несколько недель, что он провёл в «Эверморе» — Нил сильнее оборачивает запястья тканью джерси, словно приглушённый запах на ней поможет унять жар.       Вдох полной грудью — «Райские сумерки», где Эндрю подобрался слишком близко к нему. Требовал правды, которую нельзя озвучить. Тогда Нил впервые почувствовал его запах, ударивший даже сильнее, чем подсыпанный наркотик. Удивило. Насторожило. Испугало. Потянуло на себя. До этого мог уловить лишь немного, ведь таблетки, предписанные судом, не давали Эндрю раскрыться как альфе в полной мере.       Может, всё дело было в наркотике?       Ещё один — вновь тот же клуб, где слишком много незнакомых людей, но кажется, будто они наедине. Обещание на обещание. Нужный им обоим договор. Нил поверил, что Эндрю его защитит: его взгляд и яркой вспышкой пробившийся наружу запах кричали об этом, разрешив согласиться на условия. Эндрю поверил, что Нил его не подведёт — даже если он только и делал, что скармливал ему ложь вперемешку с правдой с самого первого дня.       Может, Эндрю всё же не доверяет?       Ещё один — дом в Колумбии. Эндрю дал ему ключ, подарил место, куда можно вернуться. Там безопасно, спокойно, тепло. Может, поэтому не получается загнездиться в «Лисьей башне»? Может, нужно было попробовать там? В его комнате на втором этаже, куда никого не впускают. На его кровати, где постельное бельё насквозь пропитано его запахом. В шкафу, что забит одеждой, хранившей успокаивающий аромат. Хотя бы на полу рядом, чтобы не касаться, но чувствовать в полной мере, ведь мама говорила, что такое поведение ненормально: Нил болен, отвратителен, ужасен. Говорила, что это мерзко.       Может, ему тоже будет мерзко?       Ещё один — рука Эндрю на его животе. Он чувствует лишь часть шрамов, оставленных на память, но во взгляде нет жалости. На секунду промелькнувшее удивление. Затем спокойствие. Решимость. Доверие. Его запах окутал сильнее, словно Эндрю оставлял на прощание щит и необходимую опору.       Может, он просто это выдумал?       Ещё один — Эндрю вернулся другим, усилив тревогу, что сейчас Нилу прикажут уйти. Он словно не замечал его, но хотелось услышать от него хоть что-то: сучьей тревожности удалось прорвать защиту. Он попросил увидеть шрамы. Он вновь прикоснулся к ним. Снова опутал собой, невольно заключил в кокон необходимого до дрожи запаха, сбивая разгорающийся страх, но всё же не до конца.       Может, он просто вынужден мириться с ним?       Ещё вдох, ещё, ещё… Как Нилу тайком удавалось забирать вещь за вещью, уносить подальше от чужих глаз и запахов, лишь бы не испортить. Одну, вторую, третью… Было мало. Сейчас — мало. Он не хотел. Действительно не хотел забирать их: он не вор, да и к Эндрю ничего не чувствует. Просто было нужно. Сейчас — нужно.       Может, мама была права, когда называла это болезнью?       Дверь в комнату отзывается неожиданным громогласным треском, словно кто-то пытается вскрыть замок, и Нил резко садится, прижав ярко-оранжевую джерси к груди, как самое дорогое в этом мире. И это ведь дорогое, даже если запах едва ощущается, выветрившись за последние месяцы. Это важно. Это необходимо. Это он не отдаст. Только не забирайте у него это. Хотя бы не сейчас.       Укрыв босые ноги краем мятой тонкой простыни и затаив всё ещё не восстановившееся дыхание, Нил смотрит, как дверь медленно распахивается, и на пороге появляется тот, кого он хотел бы видеть в последнюю очередь.       Эндрю на несколько секунд замирает, не отпуская ручку двери. Молчит, но пристальный мёртвый взгляд говорит даже громче. Он мог ожидать кого угодно, но только не Нила, обложенного и укрытого его вещами, сидящего и прижимающего к груди его одежду. Он будто наконец видит его насквозь — всю нелицеприятную правду, которую столько месяцев терпеливо вытаскивал со дна океана лжи. Он видит его уязвлённого — на пике своей слабости, что никому нельзя было увидеть.       Нил чувствует себя голым. Загнанный в угол зверёк, который теперь уже точно не убежит, прикрывшись лживыми фразами.       Мама была права, когда называла его отвратительным.       От его взгляда Нил чувствует, что тревожность уже на кончике языка. Горчит. Режет. Он с трудом давит тошноту, притягивая колени к груди. Ткань натягивается и скрипит под напором дрожащих пальцев, что всё сжимают, сжимают и сжимают изо всех сил. За неё Нил будет драться — животное, просто мерзкое животное. Даже если запаха почти не осталось — он помнит, что на ней он был самым отчётливым. Это поможет обмануть сознание. Он справится. Он обязательно справится, если она останется в его руках ещё на четыре месяца.       Всего лишь сто двадцать дней. Не забирайте её. Не надо.       Взгляд Эндрю скользит по жалкому подобию «гнезда» — неудачному, неправильному, уродливому, — и Нил не контролирует себя, когда до боли сжимает зубы, предупреждающе скалясь. Мама ломала его попытки, пока он не перестал выстраивать собственный, личный остров спокойствия и безопасности. Затыкается, как по приказу. Нил должен понимать: это всё, чтобы выжить. До крови впивается ими в губы, чтобы остановить самого себя. Нил когда-нибудь поймёт, что всё было во благо. Опускает голову ниже, но никак не может оторваться от чужих светло-карих глаз. Ждёт, молчит, смотрит. Ждёт. Молчит. Смотрит. Терпит. Ещё немного, и тело развалится на кусочки, если Эндрю не скажет или не сделает хоть что-нибудь.       Страшно, что будет дальше.       Нил прекрасно знает, что может произойти.       И Миньярд резко захлопывает за собой дверь, оставляя Нила в полном одиночестве посреди пыльной комнаты, едва заполненной даже жалкой каплей успокаивающего запаха.       Тело неконтролируемо тянется вперёд — не уходи, постой, мне это нужно. Послушно замирает — он остаётся стоящим на коленях посреди собственного хаоса ещё недолго, пока не сдаётся, опускаясь на пятки. Недо-омега в своём недо-гнезде. Лживый вор, не сумевший найти силы попросить о помощи.       Доверие… он разрушил его?       Эндрю трепетно оберегает свои границы — это Нил запомнил за те месяцы, что они знакомы. Он не любит омег. Альф. Бет. Феромоны. Течки. Гоны. Он в одинаковой степени ненавидит всех и вся вокруг, потому что каждый наложил отпечаток на его тело, пока наконец не удалось выстроить прочные стены и держать людей на достаточном расстоянии. Ебучий, лживый Нил Джостен — не исключение. Это не входит в договор о защите — всего лишь мелкое неудобство. Оно его не касается. Это не проблема Эндрю.       Нил перешёл черту? Это… конец?       Левой рукой парень пытается поменять вещи местами. Расстилает покрывало шире, глухо гремит книгами, перекладывая их с одной стороны на другую. Одну из толстовок влево — с трудом расправляет длинные рукава. Водолазку — справа, ближе к ногам, чтобы закрыть небольшой кусочек светлого пола и накрыть ноющие от усталости и перенапряжения ноги. Спортивная сумка оказывается за спиной, под толстовкой, что он использовал как подушку — от неё пахнет больницей и более крепким запахом мокрой от дождя земли. Феромон ещё не успел выветриться, ведь Эндрю только недавно вернулся из Истхейвена. Не так. Меняет что-то местами, затем обратно. Снова. Снова. Снова. Не то. Укрывается. Укутывается. Пододвигает ближе к боку. Отталкивает чуть дальше, потому что мешает. Всё неправильно. Эндрю ушёл, потому что всё, блять, неправильно.       Светло-серая футболка пропиталась ледяным потом и неприятно липнет к спине. Дыхание прерывистое — Нил не может вдохнуть, продолжая резко и шумно выдыхать. Как он сможет успокоить себя, если нет сил втянуть носом нужный запах? Что он вообще делает?       Нил, блять, что ты делаешь?       Тело пронзает судорога — он вновь заваливается на бок, упираясь лбом в колени. Эбби просила звонить ей, если что-то пойдёт не так, тем более когда они всё ещё пытаются подобрать правильные таблетки, что хоть как-то восстановят его разъёбанный гормональный фон. Ваймак просил звонить ему, просто потому что Нил успевал вляпываться в одни неприятности за другими. Эндрю подарил ему телефон и взял с него обещание позвонить, если что-то случится — он обещал ему защиту. Но ни Эбби, ни Ваймак ему не помогут. А Эндрю… он ни за что не будет решать такую проблему. Нил сам виноват, что оказался во всём этом: ему не стоило нарушать клятвы, данные маме. Он должен был сопротивляться.       Дверь вновь распахивается, но нет сил поднять головы. Парень лишь слегка приоткрывает тяжёлые веки и с трудом может различить знакомую фигуру с ворохом одежды в руках. Эндрю движется к нему — надо отогнать. Ещё ближе — нужно извиниться, даже если это не поможет. Он не должен видеть этот кошмар — Нил и так упал в его глазах слишком низко.       Яркий запах пробивает тело, отзываясь очередной судорогой и мурашками вдоль ноющего от боли позвоночника — Эндрю с привычной для него небрежностью бросает футболки, толстовки и штаны прямо на него. Вещи тяжелые, придавливают его к полу — заземляют, окутывают, обвивают в спасительный кокон, из которого не хочется выбираться. Только Нил всё же шевелится, стягивая с себя какие-то вещи, чтобы переложить в другое место: выше, сбоку, за спину, под себя, рядом, под голову, в руки, ближе к лицу. Он успевает сделать лишь часть своего будущего острова полной безопасности и доверия именно к этому запаху, именно этому человеку, как Эндрю приносит тонкое одеяло и подушку, насквозь пропитанные его ароматом. Оставляет рядом — боится потревожить и разрушить непонятный хаос? — но Нил тут же тянется к ним, словно стоит замешкаться — заберут.       Эндрю захлопывает дверь, но не уходит, а опускается на пол и прислоняется к ней спиной. Он смотрит — пристально, внимательно, без единой эмоции на расслабленном лице, — а Нил всё продолжает копошиться, перекладывать, вертеться. Прижимает к груди только что принесённую чёрную толстовку — вспоминает, что Миньярд был в ней, пока они ехали на тренировку в «Лисью Нору» и обратно. Он был в ней, когда открыл дверь в эту пустую комнату и увидел это. От неё отчётливо пахнет табаком, дождём и чем-то древесным.       Нил проваливается, срывается с обрыва — тонет. Только не страшно — безопасно. Запах Эндрю настолько сильный и ошеломляющий, что с губ срываются постыдные хриплые вдохи. Неконтролируемые. Глубокие. Резкие. Вдох. Вдох. Вдох… Нет комнаты, нет общежития, нет такого Нила. Он маленький, ещё не проявившийся как омега — стоит в небольшом лесу недалеко от дома, вдыхает запах мокрой после дождя земли, коры, листьев. Плечо горит огнём — под тонкой свободной кофтой зудит и чешется след, оставленный раскалённым утюгом. Слёз нет — он выплакал всё, что мог, пока мать наскоро пыталась обработать его рану трясущимися руками. Крик так и остался где-то глубоко в глотке — даже за небольшой писк отец обещал оставить такую же отметину на лице. Больно. Стыдно. Задыхается. Не падает — запах вокруг слишком сильный. Он обволакивает ласковой дымкой, бережно укутывает маленькое худое тело, заботливо успокаивает, потому что Натаниэль обязательно переживёт. Выживет. Вырвется на свободу. Он обязательно найдёт другое место — с таким запахом, полное умиротворения и безопасности. Даже если ненадолго всё будет в порядке. Натаниэль будет в порядке.       — Кто ещё знает? — звучит знакомый голос за спиной, и Натаниэль, застрявший в полном одиночестве посреди леса, оборачивается. Нет, Нил Джостен открывает глаза, лишь немного выглянув из-за прижатой к лицу толстовки.       Эндрю не злится о пропавшей одежде и вещах — а должен бы. Во взгляде нет отвращения, даже если это не «гнездо» нормальной омеги, а жалкое, раздолбанное подобие — а нужно бы. Его присутствие не более, чем очередной якорь, потому что с Эндрю Миньярдом безопасно. Он не тронет то, что ему не принадлежит. Не разрушит, как когда-то делала мать. Не будет ядовито насмехаться, что у Нила ничего не вышло. Он попытается понять, узнать больше, потому что это может стать очередным проблемным препятствием в его плане.       — О том, что я омега? — с трудом отвечает парень, и Эндрю кивает. — Эбби и Ваймак. Ещё Жан Моро, потому что мы вместе пытались скрыть это от Рико.       — А об этом? — Ужасе. Кошмаре. Безобразии. Хаосе. Если бы Миньярд был другим человеком, если бы Нил был другим, то эти мерзкие слова прозвучали бы. Они должны прозвучать, ведь это правда.       — Теперь только я и ты.       Горло — наждачка, слова с трудом выходят наружу. Нил знает, как это звучит. Надо бы продолжить, разрушить недопонимание: Эбби рассказывала о гнездовании, когда он только появился в Южной Каролине. Нил не влюбился — это не беззвучный крик пронизанной тревогой омеги, что приняла кого-то конкретного как своего альфу. Он не влюбится — не умеет, не знает, не правильный человек для всего этого. Нил просто доверяет Эндрю, даже если он пока ещё не доверяет ему на том же уровне. Не о чем беспокоиться. Нил не станет для него такой проблемой.       Эндрю молчит — изучает, думает, взвешивает что-то в своей голове. Не страшно. Его запах заполонил комнату настолько, что пусть сердце всё продолжает глубокими толчками отзываться в животе, но хотя бы ушла дрожь и кости перестали ныть. Даже если он скажет ему уйти — здесь, сейчас, причины же есть, — и аннулирует договорённости, то Нил уйдёт. Он будет обязан уйти, отказавшись от экси, Лисов и бесполезного островка безопасности, что ему не принадлежит. Зачем искать место, которое можно назвать домом, если итог заранее известен?       Может, ему позволят забрать хоть одну маленькую вещь на прощание?       — Стоит мне отвернуться, как ты снова влипаешь во что-то, — тихо и твёрдо произносит Эндрю. Не обвиняет, озвучивает давно известный, очевидный факт. — Тебя ударить ещё раз, чтобы мои слова отложились в твоей тупой башке подольше?       Он обещал. Нилу просто нужно отойти. Нилу нужно довериться ему ещё больше. Эндрю Миньярду можно доверять.       — Это не станет проблемой, — глухо отзывается Нил. Прекрасно понимает, что Эндрю не верит ему, когда видит его, обложенного со всех сторон чужой одеждой, уже не дрожащего, но до побеления костяшек прижимающего к груди толстовку. — Обещаю.       Вновь молчание — пронзительный взгляд светло-карих глаз простреливает череп мурашками. То, как Эндрю на него смотрит и не сдвигается ни на сантиметр от двери, словно охраняя, утягивает его всё дальше на дно. Где не страшно. Где нет тревожности. Где он наконец нашёл нужное место.       Хочется подойти ближе. Притянуть за его руку. Разрешить лечь рядом. Даже если «гнездо» — уродливое месиво, непривлекательное, даже безобразное. Но здесь спокойно. Здесь безопасно. Нил хочет поделиться этим жалким кусочком собственного мира с ним: он ему доверяет.       Может, если Эндрю окажется в нём, то и он поверит ему и позволит остаться ещё ненадолго?       — Это уже проблема. — Признаётся на выдохе. Устало. Резко. Трёт веки и переносицу пальцами. — Это должно было остаться ебучей побочкой от таблеток.       Нил отчасти согласен, но слова не идут, поэтому он зарывается подбородком в тёплую мягкую ткань и шумно вдыхает. Если бы он не бросил пить те блокаторы. Если бы ебучее слабое тело не сдалось под натиском навалившихся событий, он бы продолжил сопротивляться желанию стащить вещи, на которые у него нет никакого права. Если бы он не был жалкой марионеткой, управляемой нитями годами подавляемой тревожности. Ничего бы не было. Ничего не будет.       — Сейчас… — тихо, осторожно, словно каждое неправильное слово приведёт к пагубному решению, — это что-то меняет?       Эндрю молчит. Долго. До вновь разгорающейся в груди колюче-ледяной тревоги. Каждая ускользающая секунда времени отбивается отчётливым стуком по вискам. Надо бы сбежать первым, но тело будто приросло к полу: Миньярд должен сам оборвать их договорённость. Нил не станет одним из тех, кто предал даже мелкую каплю его доверия. У него не поднимется рука после того, что он для него сделал.       — Ничего. Абсолютно ничего.       Потому что Эндрю Миньярд только слез с таблеток и не живёт, а безвольно плывёт по течению. Потому что Нил Джостен умрёт исчезнет через четыре месяца, как и было оговорено. Всё равно ничего не получится.       Может, всё же?..