Научи меня любить тебя

      Самая худшая ночь перетекает в самое херовое утро. И не потому, что котенок чувствует себя одиноко. Да, к нему никто не заглядывает, не стучится, прося пойти умыться и позавтракать. Никто не интересуется, как у него дела. А оттого, что помнит все события вчера.       Помнит, с каким презрением и гневом смотрел на него хозяин. Он уже тогда ненавидел его, да? Помнит, как его кинули в эту комнату: ощущения были такими, словно его выкинули на улицу. Будто бы вычеркнули из жизни, поставив жирную точку. И помнит, в конце концов, как врезался лбом в дверь. Но он не жалеет себя.       Минхо грызет самого себя за то, что кинулся на хозяина, что испытал ярость в его сторону, что посчитал его самым худшим человеком на земле, до этого доверяя ему как самому себе. Он ненавидит себя за то, как вчера дерзко отказался терпеть присутствие Чонина. А он ведь был так дорог Хану, да? А Минхо… Минхо…       Минхо плохой, да?              Но вместо того, чтобы заниматься самокопанием и открывать себе глаза на то, каким наивным и глупым он был, веря во взаимность мужчины, Минхо выбирается из комнаты. Пугливо оглядывается. Тихо… Мертвенно тихо. Или так только кажется? А-н, нет. На кухне слышен шорох.              Это хозяин. Он убирает посуду в посудомойку, явно уже отзавтракав. А где… Хёнджин?              Не находя ответа на свой немой вопрос, котенок решается на немыслимое. Еще вчера он обещал себе в эмоциональном кризе, что не подпустит хозяина к себе ни на сантиметр. А теперь подходит сам!       Вы не подумайте ничего такого, но Минхо и правда хочет перемирия. Ведь вся эта компания по терзанию Чонина не ради самоутверждения. Просто в погоне за счастьем он свернул куда-то не туда и только сейчас это осознал: любовь не в исключительности, а в мелочах. Любовь там, где ты жертвуешь собой ради чужого счастья, а не там, где приходится идти напролом и разрушать все подчистую.       Но… Приняв это после содеянного, Минхо хотел верить, что еще не все потеряно. А потому, сблизившись с ногой мужчины, мягко прижимается к ней боком и мурчит.              — О… Боже, — Джисон вздрагивает, шумно вздыхает, отшатываясь. — И тебе доброе утро.              Короткий и сухой ответ не отпугивает котенка.              — Еда в холодильнике есть. Я опаздываю в офис. Поэтому кормить тебя сейчас не буду. Руки есть, так что сам поешь.              Ох, какой злой. Обижается. Несложно догадаться.              Джисон выходит из кухни, даже не посмотрев на Минхо. В коридоре же проверяет собственную сумку, с которой ходит на работу, а потом куда-то удаляется, чтобы продолжить сборы.              Минхо остается только проводить его взглядом и тяжело вздохнуть.       Если Джисон и до не видел его любви, то сейчас даже крупными буквами не разглядит, да? Но попытаться стоит.              Светловолосый решает, что еда может подождать так же, как и его комфорт. Его это сейчас не интересует. Его… Опа! Сумка. Стоит, раскрытая, полупустая, на низкой скамье под крючками вешалки в коридоре. Интересно, заметит ли мужчина, как она вдруг потяжелеет?              Джисон даже ухом не ведет, когда хватает в руки сумку. Он и не знает, какой серьезный багаж везет к себе на работу. И даже не подозревает. Ни в машине, ни по дороге до офиса, ни в лифте: Минхо не высовывает и носа.       Котенок терпеливо ждет. Но как только тряска наконец-то затихает, понимает — теперь можно выглянуть. Высунув свою белую мордочку, он встречается с совершенно незнакомой для него комнатой. Она была обставлена довольно строго: ни кровати, ни холодильника. Стол, правда, имелся, но… Едва ли он походил на обеденный: на нем красовался ноутбук, несколько стопок бумаг, какие-то папки и сбоку, в заключение, скромно лежали ручки. Помимо стола тут, конечно, был диван, обтянутый кожей, и несколько шкафов с книжными полками. На голой стене между шкафами висели бумажки, запечатленные под стекло и в рамки — видать, важные бумажки, да?       Комната стала не последней инстанцией новинок для котенка: изобилие чужих ароматов забивалось в нос. Он не знал, на что реагировать и как себя вести. Так что, подумав, что хозяин будет не так зол, увидев его у себя на работе в качестве приятного подарка, привстает на задних лапках и бесшумно покидает свое укрытие. А, обогнув стол и преодолев препятствие в виде мягкого стула, оказывается на столе. Несколько секунд обнюхивает его лаковую поверхность, а после, глянув на мужчину, тихонько подает голос.       Мяу!              Джисон вздрагивает, явно не ожидая такого подвоха. Он в этот момент разбирается со своей кофемашиной и, благо, ничего на себя не проливает от этого испуга.              — Минхо!              Конечно, обернувшись, он видит котенка (хотя до последнего надеется, что у него галлюцинации, не более) и тяжело вздыхает. Потирает переносицу, наверное, думая, почему с появлением этого безобразника его жизнь летит в какой-то беспросветный мрак.              — Мне нельзя никого таскать на работу! Тц… — мужчина бросает взгляд на время. — И домой отвезти я тебя уже не успею… Зараза.              Минхо только ухом дергает, продолжая смотреть на недовольное лицо хозяина.              — Тебе мало того, что ты мне дома проблемы устраиваешь?! Решил еще и работать мне мешать? Тут тоже на кого-то нападение устроишь?              Это не смешно, правда. Джисон ведь начинает думать, что котенку просто патологически нравится портить ему жизнь.              А Минхо хоть бы хны: он только подергивает кончиком хвоста, когда решает, что ему не стоит реагировать на эту ругань. Поэтому включает свой маленький моторчик, начав мурчать, и ложится на стол, переворачивается на спинку и потягивается, раскинув лапки. Котенок решает, что это смягчит реакцию Хана, что это что-то исправит в их накалившихся отношениях, а потому буквально предлагает тому погладить себя по животику.       Но мужчину едва ли это впечатляет: он устало вздыхает, смотря на этого нарушителя спокойствия. И что вот с ним делать? Ну уж точно не гладить, как-то ему предлагает Минхо: Джисона даже бросает в сторону мысли, что Хо теперь не просто играется его жизнью как клубком ниток, а теперь хочет, чтобы он был его игрушкой на веревочке: куда дернешь, туда она двинется.       Ну уж нет! Он не будет плясать под дудку этого глупого-преглупого кота!              — Если тут хоть что-то произойдет из-за тебя, я тебя сегодня же вечером отвезу в приют, — ответ звучит сгоряча.              Джисон не гнушается упасть до такого. Потому что, сугубо по его мнению, Минхо еще вчера перешел все границы и продолжает пешим двигаться куда-то за пределы невозможного!              Минхо только пугливо опускает голову и отворачивает ушки — в приют. В приют? Ну зачем сразу в приют-то? Хо опускает взгляд, чуть округлив глаза. Наверное, мордочка кота — не самое харизматичное явление на планете Земля. Но, нужно было поклясться, его внешний вид вдруг становится таким жалобным, а глаза — горькими, да настолько, что любой бы поумерил собственную злобу к такому невинному пушистому созданию.              — Ты еще не ел… Сейчас принесу, — и Джисон тому не исключение.              Он тяжело вздыхает, прикусывает губу. А после отворачивается, бросая работу с кофемашиной, и выходит из кабинета.              Но только дверь закрывается, котенок немного оживает и теперь с большим любопытством разглядывает место работы его хозяина. Его глазки обходят шкафы, скользят по стене и, миновав часы, вдруг замечают на диване блеск — солнечный зайчик стремглав спрыгивает на пол, там задребезжав (видимо, кто-то открыл окно напротив, а оттого солнышко сразу же разыгралось на полу кабинета). Но только белые лапки ловят зайчика, прижимая его у самой диванной ножки, он выскальзывает, дразня котенка уже сбоку от него. Разыгравшись, Минхо даже не слышит, как открывается дверь. Но узнает об этом все равно первым: умение примагнититься к любимым ногам хозяина — самая шедевральная способность котенка за последнее время.              — Ой…              Джисон замирает, смотря за тем, как это дурное белое чудо теперь раскладывается на носках его туфель, будто бы до этого оно тщательно готовилось к такому «нападению». И, о нет, Хан не сдерживает слабой улыбки: что-то в нем все равно хранит это теплящееся чувство к хулигану.       Но, вспомнив о своей обиде, мужчина сразу же натягивает на себя строгую личину.              — Минхо, слезь, — тихо фыркает он на него и подходит к столу, когда ему дают пройти, виновато поджавшись. — Иди ешь.              На стол опускается блюдце, а на нем — еще теплый и ароматный круассан.              — Круассан, — Джисон уже привык называть вещи своими именами для Минхо.              Круассан! Какое вкусное название, да, Хош?       Котенок обгоняет мужчину, невольно разыграв с ним собственную же игру — кто быстрее окажется за столом. Ну, первым все равно оказывается Джисон, потому что котенок уже на нем (на столе). Он заинтересованно бросается к блюдцу и, вняв сладкому запаху, принимается мурчать, здороваясь с большой закрученной, будто рог, булкой. Однако оборачивается на мужчину — это все ему?              — Да. Ешь. Я не буду. Ешь и не мешай мне.              Какой строгий! Бу-бу-бу!       Но Минхо не мешает ему: продолжая с ликованием издавать мурчащие звуки, он пробует поджаристый кончик на зуб, осторожно вгрызаясь в него, а как только сахар принимается растворяться у него на языке и дарить счастливцу радость, с удовольствием ускоряется, невольно пачкаясь и превращаясь в точности такой же круассан, когда крошит все на себя.              Джисон озвучивает это тяжелым вздохом, прекрасно видя, как аппетитно и неопрятно ест этот кот. Он думает о том, что лучше бы омега сидел прямо сейчас на стуле и ел двумя руками, но… Передумывает: если этот пушистик сейчас превратится в подростка, то будет сиять во все стороны своей наготой. Ладно, пусть лучше он ест так, что аж крошки во все стороны летят, чем сидит на его стуле с голой задницей.              Этот завтрак был самым аппетитным, наверное, из всех, что были дома. По крайней мере потому, что в первую очередь дома есть сладкое было строго-настрого запрещено. Но, видать, везде, кроме домашней обстановки, эта привилегия была разрешена. Минхо делает довольно простой вывод: ходить на работу Джисона не только интересно, но и вкусно!       Подпитавшись хорошим настроением и подкрепившись, он слизывает с грудки остатки вкуснятины, а потом, заметив мужчину, серьезно разглядывающего что-то в своем ноутбуке, ловит себя на необузданном желании поделиться с ним своими положительными эмоциями — вдруг это тоже подмаслит Хана. Посему котенок подходит ближе, облизывая еще сладкие губы, устраивается рядом и, заглянув на монитор, прижимается головой к предплечью хозяина. Тихо мурчит и, раскрепостившись, принимается нежно потираться о него ухом.              — Не надо ко мне ластиться, — предупреждение звучит серьезно. — Минхо.              А имя звучит еще и угрожающе. Джисон отпихивает от себя прилипалу, надеясь, что уж теперь котенок наконец поймет значение его слов «не мешай». Но тот не отстает! Укладывается рядом, будто бы оглох, и припадает щечкой к руке альфы — все, он больше никуда не сдвинется.              — Минхо. Ты мне своим поведением все испортил. И теперь ластишься, будто ничего не случилось? Я попросил тебя один чертов день. Один! — негодование наконец развязывает язык Сону, а он и не старается теперь что-то утаить. — Я Чонину отказывал целый месяц, потому что тебе было плохо, Минхо. А теперь ты вот так отплачиваешь мне? Я думал, что в тебе хоть капля человеческого есть, но нет! Ты думаешь только о себе!              Так вот что думает о нем Джисон.              «Ты думаешь только о себе!»              Думал — да. Он всегда думал о себе. Он всегда был один, Джисон. Разве ты мог того не знать? Только ты дал ему понять, как хорошо быть с кем-то. Как хорошо быть не одним. Да, этот путь был пройден через боль, слезы и страдания. Но скалолаз дополз до вершины, а ты — нет, так? Ты просто сдался, опустил руки, ты просто остановился перед какими-то собственными предубеждениями и принципами. И, может быть, в этом нет ничего преступного, но Минхо больно. Больно, когда ты чуть ли не хватаешь его за шкирку и тыкаешь в то, в чем котенок просто не мог быть виноват. Ты заставляешь его искать в себе прорехи. Заставляешь думать его о том, какой он плохой. Противный, да? Непослушный, несуразный, глупый, дикий, животный и тем мерзкий.       И Минхо не винит его! Раз хозяин говорит о том, что он ужасный, то значит так оно и есть. Он ведь верит ему. Доверяет.              А сколько боли теперь стоит это доверие.              Минхо отползает в сторону, даже словно бы шарахается Джисона. Запираясь в самом себе, бедняга поджимает хвост и избавляет мужчину от своего присутствия: шмыгает вниз, перебирается на диван и забивается в самый угол между укромно стоящей сумкой и высоким подлокотником.              Джисон даже и не смотрит ему вслед! Неужели ему наплевать? Неужели… И правда приют — лучший выбор для Минхо? Но вопрос остается открытым даже спустя время.              Работа утаскивает Хана с головой. Несколько часов работы за ноутбуком сменяются обедом: Джисон уходит, так ничего и не сказав спрятавшемуся комочку грусти. Хо и не ищет контактов. Он… Почему-то думал, что вернуть все на свои места будет просто, но понял, что думать вредно. Как и надеяться на лучшее. Или ждать того, что произойдет какое-то чудо. Но чуда не будет.       Видать, пришло время взять себя в руки. В руки, а не лапы. Забыть о себе настоящем, стать человеком. Может быть, даже избавиться от хвоста и ушей. Чтобы это прошлое больше никогда не напоминало ему о себе. Жалеет ли себя Минхо? Возможно. Он не знает, что испытывает наверняка. Но ощущает одно — ненависть взрастает в нем уж слишком быстро.              Несколько часов работы сменяются тем же маршрутом: сумка, лифт, улица, машина, потом гараж и, в конце концов, дом. Дом, в котором больше не было того, чего так любил Минхо. Ни вечерних посиделок, ни ужина в их тесном кругу, ни улыбок, ни разговоров, ни небольшой работы мозгами над каким-нибудь текстом или задачкой. Был только тяжелый холод. И пустота, пьющая будто вампир его угасающий восторг от только-только начавшейся жизни.       Не ему одному было плохо: Джисон тоже не находил себе места. Ему больше не было удобно в своей кровати. Больше никто не обнимал его, никто не жался к нему. И дело, наверное, было даже не в Чонине. Хотя… И в нем тоже. Ему ведь теперь не позвонить, не пригласить к себе, не обнять его и не поцеловать — что делать дальше? Куда бежать? Кому писать и просить, чтобы все вернуть на свои места? Может быть, где-то есть заветная кнопка, которая поможет отмотать назад? Но, найдя ее, что бы сделал Джисон? Задумываясь об этом в одинокой и холодной кровати, он чувствовал себя еще хуже.       Он не мог бросить котенка, что приютил. Не мог просто взять и забыть Чонни. Но и не мог понять, когда именно все стало не так, так же, как и не хотел сдаваться на поле битвы разорвавшихся отношений. Он еще тут! Он готов биться, но… Но все идет совсем иным путем. Может быть, это не «все» не такое, а он? Не такой. Не такой, каким должен был быть, не такой, каким должен был стать. Но кем ему тогда быть? Куда двигаться? Что делать?       Он не знал.              «Чонни, доброе утро. Я скучаю по тебе. Прошу, давай поговорим?»              Джисон пытался уже не в первый раз, но всегда получал что-то вроде:              «А я нет, Сон. Не пиши мне больше. Я же просил тебя.»              Как он еще не заблокировал его?              Следующее утро стало продолжением саги: Джисон искал крайнего, копался в себе, но никак не добирался до сути. А вместе с тем снова не спал эту ночь. Но теперь стоял и варил себе кофе, сгорбившись и понурив голову — явно от дикой усталости.       Наверное, Джисон искал уединения, но оно бежало от него прочь:              — Извини… Я не думал, что он тебе был так дорог, — тихий голосок виновато послышался из-за дверного проема кухни.              Минхо стоял будто прокаженный, вжавшийся в дверной косяк плечом и, не поднимая головы, мял нервно пальцами собственную пижамную кофточку. Ему было стыдно: теперь он полностью дошел до этого. До этих извинений, до тяжелого чувства вины, до совестливого угрызения, до ненависти.              Джисон уже не вздрагивает: этот голос будто бы транслируется в его голове параллелью с комом иных мыслей. Но бросает взгляд из-за плеча, все-таки убеждаясь, что это именно Минхо, а не его звуковые галлюцинации.              — Обычно люди, с которыми ты встречаешься, очень тебе дороги, — бормочет Хан.              Он сдается. Сдается что-то с пеной у рта объяснять ушастому. Сдается, ведь Чонин хлестко дает ему понять, что не очень-то он ему был нужен.              — Но теперь уже какая разница, — усмехается он себе под нос. — Раз он так взбеленился из-за… Такого.              Джисон не поясняет большего. Снова бросает взгляд на котенка. Чего он там жмется? Хочет сказать что-то еще? Но Хан ему не дает, продолжая бурчать о себе:              — Буду искать кого-нибудь другого, кому будет нужна… Моя любовь. В последнее время она никому нахрен не сдалась.              Хоть мужчина говорит это без доли грубости, резкость заставляет Минхо вздрогнуть как от удара. Его словно вновь тыкают в «лужу», которую он напустил из-за собственной неприспособленности.              — Кофе будешь? — Джисон бросает сопротивление. — Садись… Позавтракаем.              — Хёнджину… Нужна. Он любит тебя, — тихонько, будто шелест ветра в листьях, шепчет омега, не отлепляясь от своего спасительного дверного косяка.              Минхо бы назвал и себя. Правда назвал бы! И сейчас был готов признаться, что любит. Но знал — не стоит.              — Садись… Кушать, — тяжело вздыхает Джисон, ставя на стол тарелки.              Он не будет говорить с котенком о Хёнджине. Да, Хёнджину он нужен, несомненно, только вот… Хёнджин ему как младший братик. Как маленький сынишка. И никто иной.              Минхо бледной тенью сдвигается к столу, садится на стул, неуверенно и неохотно беря в руки палочки для еды.              — Приятного аппетита, — все тем же шепотом выдавливает из себя Хо и утыкается виноватым взглядом в завтрак.              Раньше он вызывал в нем аппетит, а сейчас — отвращение.              — И тебе приятного аппетита, Минхо, — безучастно отзывается Джисон, а потом хмыкает. — Сегодня тоже запрыгнешь ко мне в сумку?              — Нет, — омега чувствует только подкатывающую к горлу тошноту, но так и не поднимает головы.              — А вчера зачем тогда со мной пошел? — Хан наконец поднимает голову и смотрит на котенка.              Хмурится, думая о том, что ему… Жаль? Может быть, стоит сбавить обороты своей строгости? Бедняга так мучается. Но Сон решает, что этого все равно недостаточно.              — Хотя зачем я спрашиваю, — снова психует он, — в твоих действиях никогда не было логики.              Альфа шумно вскакивает на ноги.              — Ты с таким лицом сидишь, будто бы это я тебе нагадил, — рыкнув себе под нос, Хан переставляет свою тарелку в раковину, а после добавляет. — Позавтракаю на работе. Передай Хёнджину, что буду поздно.              А далее стремительно уходит. Несколько минут шумит в коридоре, пока входная дверь не хлопает, обозначая всем остальным в доме — хозяин ушел.              — Минхо?              Хёнджин появляется на кухне с озадаченным и невероятно милым лицом. Потирая узенькие черные глазки, ласка совсем не понимает…              — Почему ты не ешь?              Минхо ведь все еще сидит и разъедает взглядом собственный завтрак. Сидит, будто дурачок, не знающий, как подступиться к бедной тарелке. Но… Но если бы не одно «но».              — Ты плачешь? — тихо спрашивает Хёнджин, быстрее перебирая ножками и подходя к столу.              — Нет, — сердито буркает Хо.              Он не плачет. Просто глаза на мокром месте.              — Не плачь…              Хёнджину не нужно знать — почему. Ему не хочется знать, кто и что снова натворил. Потому что он не считает своего друга плохим. А оттого подходит и мягко обнимает его, опустив голову тому на светлую макушку.              — Доброе утро, Хёнджин, — фыркает Минхо, так и не проронив ни одной слезы, но от поддержки не отпирается.              — И тебе доброе утро, Минхо, — улыбчиво отзывается темноволосый, радуясь тому, как целебны оказываются его объятия. — Так почему ты не кушаешь?              Хёнджин не будет разбираться в том, что только сейчас случилось: все достаточно прозаично и без его докучающих вопросов.              — Да… Аппетита нет.              — Ты заболел? — округлил оживленно глазенки ласка, наклонив голову к Минхо, чтобы поближе его разглядеть.              — Нет. Хёнджин?              — А?              Хван отстраняется и садится на стул рядом, теперь заглядывая в тарелку кота.              — Ты ведь умеешь готовить?              Неожиданный вопрос. Особенно от Минхо.              — Ну… Немного — да, — опешив, Хёнджин кажется теперь еще более удивленным.              — Научи меня готовить.              — Зачем? — выпаливает ласка.              Нет, он правда в голову никак не возьмет, для чего это Минхо.              — Просто… Хочу, — оригинально, но просто.              Хо просто не находит объяснения лучше, а горечь в его глазах поясняет все за него: «Потому что так мне будет легче».              — А… Ну научу! — Хёнджин не теряет оптимизма во всех своих чертах.              Он даже радуется такой просьбе, ведь теперь они с Минхо будут еще чуть ближе друг к другу!              — Спасибо, а когда начнем? — постучав задумчиво пальцами по столу, котенок добавляет. — А стирать ты умеешь? В этом белом ящике.              — В стиралке?              — В стираль-ной ма-ши-не, — почти по слогам шепотом бормочет Минхо, задумчиво хмуря брови.              — Научу! — так просто радуется Хёнджин самым обыденным вещам.              Не без приключений, конечно же. Потому что, узнав, как включить белого монстра, котенку приходится еще справляться с собственным страхом, иначе чего это он так жужжать начинает, стоит только нажать на кнопочку и повернуть колесико на нужное значение нарисованного циферблата. Далее, покончив со стиркой и разборками ворчливой стиралки, оба вернулись на кухню. А теперь — мастер-класс! Не от великого и известного повара, конечно же, а от Хёнджина. Впрочем, для Минхо эта милая ласка и без всяких титулов, дипломов и медалей самый лучший учитель.              Хёнджину приходится обучать котенка всему, с самых азов, кажущихся простому человеку скорее абсурдом, чем необходимостью. Иначе говоря, кто из вас, читателей, не знает, как резать мясо или хлеб? Не знает, что банан или апельсин нужно чистить? А Минхо вот не знает. Но, вникая в слова своего проводника в кулинарное искусство, он бдительно изучает все до мельчайших деталей: положение пальчиков на ноже или ложке, размер овощных кубиков, количество покачиваний пакетика специй и даже запах только что сваренной лапши.       Дивный новый мир сближает друзей лишь сильнее.              — А что ты еще умеешь готовить? — Ли сам не замечает, как Хёнджин пробуждает в нем все больший интерес к гастрономическому творчеству. — Расскажи. Пожалуйста, — не забывает вставить и это волшебное слово, строя жалобные глазки и нетерпеливо подергивая крыльями носа. — Давай я завтра что-нибудь сделаю? Сам. А ты попробуешь и скажешь, насколько плохо получилось.              — Я много чего умею, — задумчиво протягивает Хёнджин, закрывая крышкой ароматно пахнущий ужин. — Он обычно много и всегда вкусно готовит. Хочешь сам? — в черных глазах пробегает хитринка. — Давай. А давай ты попробуешь пожарить блинчики на завтрак?              У завтрака, правда, есть все шансы не удаться, если Минхо что-то пережарит. Или не дожарит. Ну или неправильно смешает продукты — случиться может все, что угодно.              — Блинчики? — будто бы Ли не знает значения этого слова. — А как их готовить?              — Ой, завтра расскажу! — отмахивается Хван, потому что мельком смотрит на время и торопится к пульту, сразу же поясняя свою спешку. — Сейчас начнется!              — Что начнется? — Минхо не был фанатом телевизора и только, наверное, оттого, что в его комнате не было этой… Прямоугольной штуки на стене.              Да и с Джисоном он обычно спал, а не смотрел меняющиеся картинки в плоской коробке.              — Дорама! — Хёнджина сейчас не интересует ничего более.              И только когда он опускается на диван, находит нужный канал и убеждается, что не опаздывает на начало, вспоминает:              — Хочешь со мной? Садись. Будем смотреть! Я надеюсь, тебе такое нравится. Потому что я люблю всякое про любовь.              А Минхо, как дурак, даже не знает, что ему нравится. Дорамы или что-то иное. Или вообще ничего не нравится — такое ведь тоже возможно? Но, принимая предложение друга, он присоединяется к нему и устраивается на диван, прижавшись бочком к подлокотнику и свернувшись в клубочек.              Пока не приходит Джисон.              — Я пришел, — обычное объявление, едва открывается дверь.              Мужчина возвращается с работы. И не с пустыми руками: он несет упрятанный в упаковку чизкейк.              — Джисон! — Хёнджин срывается с дивана, ставя своего спасителя в рейтинге интересов на первое место.              Бежит в коридор и прыгает в объятия мужчины.              — Чизкейк!              — Да, купил, пока ехал с работы, — Хан в приподнятом настроении, когда улыбается ласке, оказываясь не в силах противостоять его заразному счастью.              — А мы с Минхо ужин приготовили! — хвастается Хёнджин, беря в руки лакомство.              — С Минхо? — у Джисона брови на лоб ползут от удивления. — Он тебе мешал?              — Нет! Помогал! — Хван горд, жутко горд своим учеником, сияя радостью под теплый смех Джисона.              Но если Хёнджин встречает Хана под «песни и пляски», то Минхо сразу же зажимается, едва услышав поворот ключа. Испытывает тревогу, вспоминая неприятное утро, а от нее — желание куда-нибудь себя деть. Поэтому решает позаботиться об этом сразу, надеясь, что под красочную встречу хозяина Хёнджином его никто и не заметит.              — Минхо, — голос звучит грозно, когда «тень» с белой макушкой оказывается пойманной у первого же поворота, — ужинать.              Побег не удается.              — Меня не интересует, чтобы ты снова превратился в скелет на ножках. Быстро за стол.              Хорошо, что это не портит настроение Джисона: он обнимает ласку, мягко чмокает того в лоб, когда он лезет помогать ему вытягивать из пакета купленные продукты. Хёнджин счастливо повизгивает, а после гремит на всю кухню, как только сюда возвращается Минхо:              — Чизкейк! Минхо, чизкейк! — только непрекращающийся поток оваций ласки слабо впечатляет напуганного котенка. — Тортик! Вкуснятина!              Сев за стол, Минхо молчаливо разглядывает хозяина. Вздыхает, опуская взгляд в собственную тарелку.              — Будешь смотреть в тарелку как утром, я тебя с рук кормить начну, Минхо, понятно?              Да уж понятно. И прозвучи эти слова раньше, Ли без задней мысли бы клянчил это внимание к себе.       Но теперь без интереса ест, долго жует, иногда поглядывая на сидящих за столом. И нет, Минхо не пытается делать вид, что ему неприятно или мерзко. Он просто не хочет тут находиться. Потому что, снова утыкаясь взглядом в тарелку, в которой, как казалось, все никак не убавлялось еды, он снова думает о том, как было хорошо тереться о ноги хозяина, как хорошо было сидеть рядом и просто наблюдать за ним, испытывая при этом столько теплых приятных чувств меж ребрами, как было хорошо выпрашивать ласку и получать ее. И эти мысли так поглощают его, что котенок не замечает, как в его тарелку вдруг что-то падает. Прозрачное, водянистое.       Отпрянув, Ли морщится и трет глаза. Что это? Слеза? Ерунда.              Джисон же успевает поболтать с Хёнджином, рассказывая ему про собственного секретаря, что опоздал на работу, а потом… Минхо? Что такое? Что происходит?       Котенок буквально плачет в собственную же тарелку, запихивая себе в рот кусочки пищи и стараясь их жевать.              Это из-за того, что он на него накричал? Из-за того, что Джисону было больно от расставания с Чонином? И теперь его котенку плохо? Хан вдруг чувствует себя таким… Мерзавцем. Потому что даже не подумал: Минхо — ребенок. У него, наверное, никогда никого не было, кто вот так бы ухаживал за ним, кто пытался бы любить его, кто старался бы понять его. Никого! А Джисон, приручив беднягу, бросил его в квартире, выставил за дверь комнаты, когда до этого приручил к собственному теплу.              — Минхо? Хош… — смысла злиться на него больше не было, Джисон понял, какую ошибку совершил.              Мужчина поднимается на ноги, обходит стол и садится ближе к этому чувственному, нежному мальчику. Осторожно касается его плеча, будто бы заново настраивая порушенное доверие между ними.              — Хош, что такое? Чего ты плачешь? Что-то болит?              Минхо не поднимает глаз, вздыхает, потирает веки, обнаруживая их на мокром месте. Коротко вздрагивает, слыша свое имя. Но, едва Хан касается его, не отстраняется: кожа, даже находясь под тканью футболки, с теплом встречает уже выученное касание. И сердце взволнованно ускоряется. Приятно. Это очень приятно.              Ли стыдливо отводит взгляд. Можно ли сейчас ему испытывать любовь к нему? Но расслабляет ушки, приглашая руку Джисона погладить себя и там.              — Грустно… Стало, — негромко бурчит он и тихо шмыгает носом.              — Почему грустно? — Джисон знает ответ, но хочет услышать сам. — Кто тебя обидел, м?              Принимая негласное приглашение, мужчина касается пальцами ушка, проводя большим пальцем по гладкой, почти скользкой шерсти на нем, пока не зарывается в копну пушистых волос. Гладит ладонью по макушке и переносит руку, чтобы осторожно стереть выступившие слезы с его щеки.              — Не плачь, Хош, — может быть, это его успокоит?              Даст надежду, что все хорошо?              — А спать со мной пойдешь, м? — Джисон знает, чем брать.              Он знает этого малыша наизусть. Выучил уже, где начиналась линия его умиротворения и спокойствия. Выучил, где драчливый и непокорный котенок становился ласковым ангелочком.              Сердце одновременно с трепетом и болью ударяется о ребра: тельце юноши замирает, стоит только касанию выпустить столп щекотливых мурашек по его коже — ухо. У Минхо в голове бардак, но даже так, трясясь от страха быть отвергнутым вновь, он подставляется под ласку. Ли просто не может отказаться. Не может отринуть от него. Не может перечеркнуть то, что стало его якорем в этом доме.       Дыхание спирает, как только теплые и заботливые пальцы хозяина касаются щек и стирают слезы. Он… А? Спать? Из жара котенка бросает в холод, и, округляя глаза, он заглядывает в чужие.       Но разве не Хан выгнал его в прошлый раз? И теперь, исправляясь, приглашает обратно?              — Пойду, — Минхо будет врагом себе номером один, если откажется.              Правда. Пускай Джисон его не любит — пусть. Пускай считает его легкомысленным ребенком, цепляющимся за привязанность и жажду внимания. Пускай. Зато Минхо будет бережно стеречь теплые чувства в собственной груди, даря Хану то, что он, наверное, уже никогда не сможет понять.              Смахивая с лица тоску, Хо оживает: кончики губ предательски выдают его влюбленный восторг. Такое маленькое предложение, а столько радости!              — Хорошо, — мужчина чувствует облегчение, выдыхая. — Кушай.              Целует светловолосого в макушку, а потом дарит такой же поцелуй и взволнованному Хёнджину, едва сидящему на стуле: тот, будто юла, крутится да вытягивается на месте, пытаясь изучить боль в глазах своего друга. Он ведь знает ее причину. Знает, но молчит.       Ловит глазками взгляд Джисона, немо спрашивая: «Теперь все будет хорошо?»              Но тот не отвечает.              Звонит телефон, а вместе с тем за столом меняется атмосфера: все начинают заниматься своими делами. Мальчики — ковыряться в своих тарелках, а Джисон — отвечать на звонок.              — Да, слушаю… М. Да, я его привозил. Я понимаю. Нет, стойте. Просто скажите. Сколько? — любая маленькая жизнь, даже самая незначительная для огромного мира, всегда стоит много.              Денег, внимания, труда, нервов — неважно.       Но это «много» сейчас превратит чье-то очередное ничтожное существование (только из-за людской прихоти) в настоящую жизнь.              — Если вы снова… Послушайте, — Джисон устало вздыхает.              Если он не разбирается во врачебных манипуляциях и лекарствах, то это еще не значит, что он последний дурак на селе.              — Послушайте. Если вы снова попытаетесь… — надуть его, да, и уже не в первый раз. — Пришлите мне полный чек с описанием проведенного лечения. Я хочу ознакомиться. Да… Нет, я не отказываюсь оплачивать его лечение, этого я не сказал.              Джисоново хобби кажется Минхо работой. Настоящей работой.       Вы только попробуйте вылечить какого-то запуганного и забитого до смерти доходягу, приютить его и воспитать. Дойдете ли вы до конца? А он доходит.              — Я попросил предоставить мне чек, потому что в прошлый раз я нашел три лишних пункта в десяти предложенных. О, да, я понимаю, что у всех бывают ошибки, но… Пришлите мне чек. Да. Спасибо. Как его состояние? — Хан на какое-то время замолкает, сосредоточенно поглядев сначала на котенка, а потом — на ласку, но вскоре заканчивает разговор с голосом в своем телефоне. — Спасибо. До свидания.              Минхо ест с большим интересом. Проявленная забота была необходимой таблеткой от его хандры. И пускай его напрягает диалог мужчины с собственным мобильником, от тарелки он не отрывается. Но прислушивается. Нужно же ему знать, верно, про кого идет речь и что или кто их с Хёнджином дальше будет ждать.              — Разве здесь не только… Одна гостевая комната? — интересуется следом за окончившимся звонком котенок.              В его голове рождается план. План, проросший на почве сомнений.       Он боится стать выгнанным не только из хозяйской кровати, но и из его дома. Боится, что его место займет какой-то чужак. И, может быть, этому чужаку нужна забота Джисона даже больше, чем теперь ему самому — Минхо того не отрицает. Но… Но это ведь не значит, что Джисон выберет кого-то другого, решив выселить уже восстановившегося котенка, да?       И захочет ли тогда Хан переселить Ли к себе? Вот в чем заключается вопрос.              — Две, — Джисон, право, не понимает, откуда растут ноги у этого вопроса, — в одной живешь ты, в другой — Хёнджин.              А потом догадывается:              — Думаешь, я тебя выгонять собрался? Пока что не собираюсь.              «Пока что», — погорячился.       Джисон осознает это не сразу и уже мысленно корит себя за это. Сколько еще он ошибок допустит при этом нежном и чувственном создании?              — Я просто решаю вопросы по поводу его лечения. Парню сильно досталось. Я думал определить его в приют.              По нескольким причинам, естественно. И не только из-за собственнического поведения Ли. Но еще и из-за Хёнджина, слишком нервно переживавшего появления кого-то нового в своем социальном кругу.       И если Минхо надеется перебраться в спальню хозяина, то этот хозяин совсем то не рассматривает, вызывая только короткий вздох у котенка. Ну и ладно. Зато не выгоняет, да? Уж лучше так, чем совсем никак.              Принимая такой ответ в своей голове, Ли облизывает губы и приятно удивляет альфу:              — Я хочу добавки.              — Давай, — это не может не радовать.              Вызываясь помочь котенку обслужить себя, Джисон берет в руки его тарелку и уже через минуту возвращает ее на стол, демонстрируя юноше еще одну порцию ужина.              — Приятного аппетита, — может быть, теперь у них получится спокойно поесть?              Ну хотя бы Джисону. Потому что Хёнджин вот уже заканчивает с основным приемом пищи и перебирается к чаю, боязливо ощупывая губами температуру напитка в своей кружке.              Получив добавки, Минхо нагоняет собственную сытость еще и утренней порцией — Ли сам так придумывает, приурочивая добавку сейчас к утреннему приему пищи. Он наедается до отвала, теперь морщась от приятного ощущения тошноты. Кажется, от всего этого удовольствия у него даже животик начинает выпирать под напором растянувшегося желудка. Но это мелочи. Зато он сыт и доволен.       Здесь же, одурманенный сытостью, Минхо мечтает: вот бы сейчас уложиться в кроватку, пропитанную феромонами Хана, повернуться на спинку и дать погладить набитый животик, чтобы начать посапывать под касаниями нежной руки. Потом уменьшиться в размерах и заблудиться где-нибудь в волосах на макушке альфы, дабы там, тихонько мурча, окончательно провалиться в сон.       

***

      Ужин сменяется еще одной важной задачей перед тем, как с чистой душой отправиться спать. Но сначала…              — Грязного я тебя в кровать не пущу, — Джисон помнит, как неохотно котенок моется, по крайней мере сам.              Может быть, потому что он и есть кот? Однако его родство с кошачьими совсем не должно делать из него грязнулю, и Джисон готов с этим бороться.              А Минхо, мысленно шутя про установленный в комнате хозяина детектор чистоты, послушно отправляется в ванную на первом этаже. Знает ведь, что грязным ему даже в комнату зайти нельзя — с этим лучше не шутить. Особенно с Джисоном.              Миновав душ и натянув на себя пижамку, Минхо желает Хёнджину добрых снов, пересекшись с ним у лестницы, откуда и отправляется к двери, за которой его наверняка уже ждут.              — Я зайду? — это звучит уже после короткого стука.              Джисона Минхо засекает сидячим на кровати: он, прислонившись спиной к подушке, читает книгу, но поднимает взгляд, рассматривая заглянувшую к нему мордашку: выпученные глазки, сияющие даже далеко от источника света, маленький носик и приоткрытый рот, из-под вздернутой губы которого показывается ровный ряд белых зубок.              — Заходи, — голос спокоен, уравновешен, бархатист.              Книга тихо закрывается под давлением пальцев, отправляясь на прикроватную тумбочку ждать лучших времен. Кровать гнется, тихо вздыхая — Джисон поднимается на ноги, вздымая одеяло и поправляя подушку.              Котенок послушно переступает порог и закрывает за собой дверь, подталкивая ее самыми подушечками пальцев, будто боится, что та щелкнет или громко стукнется, достигнув предела. Но пройти вовнутрь комнаты пока не решается.              — Ты мог и дальше читать, — осторожно начинает он, наблюдая, как хозяин расправляет постель. — Мне было бы интересно послушать… А… А как мне быть?              — Как тебе хочется, Хош, — Джисон будто понимает, что тот имеет в виду.              Быть котом ему теперь или нет — выбор исключительно Минхо. Да, Хан хотел, чтобы котенок смог стать кем-то обособленным в человеческом мире, смог стать его полноправной единицей. Но теперь будто не мог или даже не хотел что-либо запрещать ему. Или даже допускал мысль, что маленький Минхо ничуть не уступал его двуногой версии.              — Лучше тебе самому научиться читать, Минхо. Тебе это очень пригодится.              Минхо знает. И если бы необузданный, пугливый котенок, которого только-только вытащили из всего дерьма, воспринял все это в штыки, оскалившись и зашипев, то теперь покладисто склонил голову и молчаливо согласился.              Джисон прячется под одеялом и мягко хлопает по кровати рядом с собой рукой — иди сюда, милый.              — А ты… Эм, — Минхо подергивает кончиком хвоста от волнения, когда все-таки сближается с кроватью и встает на ее край коленками. — Погладишь меня? Пожалуйста… Пожалуйста, погладь меня.              Да какой умница! С каждым разом все лучше и лучше разбирается с тем, как правильно просить.              Минхо опускается на спину подле Джисона и задирает футболку, предлагая почесать ему у ребер. А Хан смотрит на это и не может поверить своим глазам. Тот просит, чтобы ему… Почухали животик? Как коту, что ли?       Мужчина уверен: это странно. Странно, что Минхо буквально раздевается перед ним и извивается, прося себя погладить. Странно, что тот так хочет этого внимания и, едва к нему прикоснувшись, радуется этому, словно ничего лучше и не может быть в его кошачьей жизни. Странно, потому что Джисон его даже так… Не воспринимает? Или пока не понимает, как воспринимает вообще. Но все равно касается пальцами его выпуклого наевшегося животика, проводит ими по мягкой коже, отмечая, как сильно изменился за это время Ли.       А котенок, находясь вне себя от счастья, покрывается мурашками от теплых касаний и прикрывает глаза. Поворачивает удобнее голову, теперь прижимаясь макушкой к плечу мужчины.       Он так и остается лежать, дыша с тяжелой истомой, пока полностью не проваливается в сон.              Так странно… Видеть, как этот драчливый и дерзкий котенок едва ли сознание не теряет просто от того, что он гладит ему животик. Животик! Животик… Боже, Хош, вот настолько ты теперь доверяешь ему, да? Доверяешь, показывая, какой ты мягкий внутри, под этой толстой броней?       Джисон задумчиво трогает кончик уха малыша, когда тот уже спит, едва слышно посапывая носом. Смотрит на его сонное и расслабленное личико, любуясь им с улыбкой.              И что, Джисон? Все еще не знаешь, как воспринимаешь его? Даже сейчас, когда тебе кажется, что ради умиротворения на этом милом лице ты сделаешь все, что угодно? Даже сейчас, когда хочется мягко взять его в охапку, уложить на грудь и всю ночь бдеть за его хрупким сном, что он доверяет тебе?              «Милашка», — единственное, о чем думает Хан в полной мере.       Закрывает глаза, кажется, так и оставляя ладонь на его пузике. И, не сдвигаясь, засыпает.              Пока с утра его не будит жар.       Джисон сначала не понимает, что происходит (уже в который раз, Сон), а потом, как только открывает глаза и устанавливает более-менее точный контакт глаз с окружающим миром, замечает белое ухо прямо перед собой. Белое ухо и такую же белую макушку. Минхо, оказывается, забрался на него полностью, растянулся и продолжал крепко спать.              — Хош, — и если бы не необходимость вставать на работу, он бы так и лежал в качестве постамента для этого сладкого малыша. — Хо-ош… Котенок, мне вставать надо, просыпайся, солнышко.              А Минхо, чувствуя, как по его спине проходится ласковым касанием ладонь, только тихо мычит. Ли даже не открывает глаза: тихонько потирается щекой о его грудь, облизывает губы, то ли мурча, то ли бурча что-то себе под нос. Но вздрагивает, вновь слыша свое имя. Однако пробуждению поддается все равно неохотно, когда ластится к руке, медленно переворачивается прямо на Хане и подставляет его ладони мягкую свою часть. Но теперь поглаживаний не ждет: открывает глаза и замирает, увидев перед собой подбородок и губы, растянувшиеся в улыбке.       Перевалившись с мужчины, он не отпускает его, снова потираясь щекой о него, но уже в последний раз. Ладно. Раз надо вставать, то надо вставать.              — Доброе утро, — бурчит Ли, наконец садясь и убирая светлые волосы со своего лица.              — Доброе утро, Хош, — повторяет мужчина и садится сам, убеждаясь, что не потревожит котенка своим подъемом. — Мне на работу нужно, я не могу дальше спать, извини, солнце. Можешь остаться в моей кровати, если тебе здесь хорошо спится.              Лучше бы он сказал не о кровати, а о комнате в целом, но слова все равно заставили улыбнуться Минхо.       Он оборачивается, разглядывая смятую подушку и простынь под собой, собравшуюся в складки. Если туда лечь сейчас, то постель будет еще теплой, но… Но это будет уже не то. Поэтому котенок находит себе развлечение иного рода.       На работу, говорит. Так. Интересно.              Минхо прекрасно помнит про Хёнджина и блинчики, но ему нужно кое-что проверить, отчего котенок резво поднимается на ножки и, пошатываясь, семенит до дверного проема ванной комнаты, повисая там плечом на дверном косяке              — А я могу пойти с тобой?              Джисон уже успевает засунуть зубную щетку себе в рот, поэтому и поворачивается на омегу прямо с ней. Сплевывает пасту в раковину, полощет рот, не сразу тому отвечая.       Честно говоря, Хан почему-то так и думал, что Минхо попросится снова.              — А что ты там будешь делать? — пена шипит в руках, а потом мягкой подушкой наносится на подбородок и линию нижней челюсти. — Смотреть, как я работаю? Поверь мне, это не самое интересное занятие.              Минхо же просыпается окончательно, как только ему приходится думать: вздергивает брови, складывая их домиком и усердно размышляя над ответом на вопрос.       Ну… Да. Он будет смотреть за твоей работой. Будет смотреть, как ты серьезно рассматриваешь бумажки и разговариваешь с незнакомыми людьми. Будет смотреть, как ответственно ты подходишь к своим задачам, выглядя при этом невообразимо… Впечатляюще.       А еще Ли может гоняться за солнечными кругами и лежать на столе, греясь под солнцем. Устроит? А еще исполнять мурчащие песни прямо на ухо.              Однако Минхо не успевает ответить, грезя собственными мыслями.              — Ну если ты так хочешь… То поехали, — Хан просто не дожидается ответа или уже думает, что Минхо просто не собирается ему отвечать.              Но дополняет свой ответ улыбкой. Сейчас Джисон спокойно, даже положительно реагирует на желание Минхо расширить свой кругозор. Даже таким методом.              — Иди умывайся, Хош. Завтракать будем на работе, я куплю что-нибудь сильно вкусное по дороге.              На работе! На работе!       Минхо чуть ли не подпрыгивает на месте, когда хозяин соглашается взять его с собой, и непременно растягивается в улыбке.              — Хорошо! — с довольными похрюкиваниями он вылетает из ванной и, вспомнив про Хёнджина, залетает к нему. — Хёнджин! Хён! А… Ой.              — Что? — ласка совсем не ожидает такого неожиданного пробуждения, едва отрывая голову от подушки, хмурясь, пока разлепляет сонные глаза.              — Доброе… Утро, — Минхо даже как-то неловко ощущает себя, ведь не подумал, что тот будет крепко спать, а не сидеть у двери и ждать его появления на пороге. — Джисон берет меня с собой!              — А… Хорошо, — бормочет Хван, падая обратно на подушку и заворачиваясь в свои два одеяла, под которыми спал. — Удачного вам дня, Мин-хо-и…              Имя растекается, становясь чем-то бесформенным, когда Хёнджин засыпает. Моментально. Едва коснувшись подушки! Вот это фокус.              — Ага… Ладно. Спасибо. Хорошего тебе сна, Хён, — тушуется котенок и ретируется, тихонько прикрыв за собой дверь.       

***

      — Хош, ты готов, котенок? — вопрос оглашает коридор спустя уже минут двадцать.              Джисон, в серых брюках и бордовой рубашке, набрасывает на плечи кардиган. Надевает очки, проверяет сумку. И бросает взгляд на время — ну где там этот шебутной комочек шерсти?              Минхо берет с собой футболку и шорты, которые обычно носит дома, когда не спит. А потом, обернувшись котом, хватает все это счастье в зубы и тащит за собой. Боже. Ему кажется, что одежда тяжелее его самого: вытащив все в коридор, он мяукает в ответ на призыв. Торопится и не замечает, перебирая лапками, как быстро добирается до источника голоса, спотыкаясь о его ноги и заваливаясь на бок прямо на стопы мужчины.              Вот же дурашка.              Вздохнув, Джисон поднимает его вещи, складывая их к себе в сумку, а следом и самого котенка, усадив его вовнутрь, на мягкое.              Минхо сразу же высовывает голову из сумки и мяукает, будто бы оповещает весь мир, что он выбрался из душного дома. Внимательно, теперь с интересом разглядывает машину, когда выходит из «переноски», смотрит на хозяина. На то, как он ведет машину.       Прыгает на бардачок, несколько секунд разглядывая, как они едут и как перед глазами мелькают дома и деревья. Мяукает, поворачивает голову на Джисона, выказывая ему свое удивление на то, что только что увидел. Но, поуспокоившись, ложится, вытянув передние лапки, переворачивается на бок, теперь прикрывая глаза и слушая музыку.              По пути до Джисоновой работы машина останавливается возле какой-то кафешки, но с собой Хан его не берет, когда отлучается за покупкой завтрака. В офисе же вновь проносит его до своего кабинета, где дает волю действиям, а сам тут же переключается на кофемашину.       Выпущенный «кракен» вышмыгивает из сумки, пересекает кабинет, несясь до кресла в рьяном порыве что-нибудь вытворить. Прыгает на кресло, заставляя его качнуться и проехаться на колесиках к стене. Дальше перебирается на стол и садится, накрыв лапки белоснежным и пышным хвостиком. А потом с озарением вспоминает — завтрак! Они ведь сейчас будут завтракать! Посему тут же придвигается к краю и меняет свой облик, теперь возвращаясь к сумке только за собственной одеждой.              Джисон слышит, как Минхо возится у него за спиной. Поворачивается и улыбается, находя того натягивающим на себя футболку.       Почему Минхо сразу не поехал с ним на работу в одежде? Подумал, что нельзя? Или ему самому удобнее было перемещаться на своих четверых, нежели так?              — А что это за… Машина? Почему она так шумит? — интерес просыпается в котенке тогда, когда все его внимание уходит на ароматный вкус кофе, расходящийся по комнате.              — Это кофемашина, Хош. А шумит… Наверное, потому, что перемалывает зерна кофе. Зернышки же довольно твердые. Она превращает их в порошок, а потом варит, чтобы после добавить молоко, сливки или что-нибудь еще.              — Порошок… — загадочно шепчет Минхо.              Для него это магия, когда какие-то зерна превращаются в настоящий кофе. Кофе!              — А зерна эти… Пахнут так же, как и кофе? А они вкусные? — обвал вопросов заставляет Джисона мягко рассмеяться.              — Лучше не пробуй на зуб. Зубки сломаешь, Хош. А пахнут да, также. Солнце, ты будешь кофе? С молоком? — Джисон не помнит себя хоть когда-то таким окрыленным на работе, как сейчас.              — Да! С молоком. Пожалуйста, — Минхо уже и не забывает использовать это волшебное слово.              Пожалуйста.              На столе оказываются контейнеры с салатом и коробочка с круассанами. Кушать подано, Минхо.              — Приятного аппетита, Хош.              — Приятного… — бурчит котенок в ответ и садится на другой стул, сразу же забираясь под крышечку контейнера и принюхиваясь к салату.              Минхо начинает трапезу, чувствуя себя в этом еще довольно незнакомом месте замечательно. Именно, наверное, потому что рядом сидит хозяин и, поглядывая на него, слегка улыбается, что, несомненно, придаёт большей уверенности. Пока…              — Мистер Хан! — в кабинет, постучавшись, заходит небольшого роста парень.              Он одет в приличный костюм, улыбается, когда заглядывает вовнутрь, поправляя рукой небольшие рыжие кроличьи уши.              — Пришли бумаги из больницы. Какие-то счета. Вы снова… Ой. Доброе утро!              И если этот парень вежливо кланяется Минхо, то вот Ли того же к незнакомцу не испытывает. Минхо хоть и не обращается обратно в кота, как он делал это всегда во время приступа страха, но прижимает уши к голове и, сощурившись, с подозрением пялится на этого ушастого.              — Доброе, — буркает в ответ Ли, сморщившись.              — Простите, я не видел, что вы не один.              — Заходи, ничего страшного. Давай бумаги, — Хан относится к этому кролику хорошо и определенно знает его даже больше, чем своего секретаря. — Ничего сегодня не менялось?              — Нет, мистер Хан. Все по расписанию.              — Хорошо. Хорошо, что сегодня практически свободный день, — улыбается мужчина и тянет руки, чтобы получить свои бумаги.              — Верно, мистер Хан. Приятного аппетита. Простите, что потревожил.              Котенок расслабляется ровно тогда, когда дверь за секретарем закрывается, оставляя его наедине с Джисоном. Хо чихает, разбавляя возникшую тишину между ними, потирает нос — явно аллергия на этого ушастого! А потом расслабляется, демонстрируя свое расположение к хозяину.              — Кто это? — но вопрос все равно звучит недовольно и сразу же сменяется хрустом салата на зубах.              — Мию, — коротко отзывается Хан и сразу же поясняет. — Это мой секретарь. Он работает у меня третий год. Один из первых, кого я спас.              Но от кого и чего спас уточнять не хочет: думает, что Минхо будет неприятно мысленно возвращаться к тому, откуда его забрал Джисон.              — Я же говорю, что устраиваю на работу, помогаю отучиться, обустроиться и встать на ноги, чтобы потом отпустить вас. Вы дальше сами можете чем-то заниматься, решать, где и с кем будете жить, какую семью будете строить… Ну, только, правда, после того как отработаете на меня какое-то время. Грубо говоря, Хош, я даю таким, как ты, кредит на новую жизнь.              Есть вот кредит на машину или квартиру, а тут — на целую жизнь. Звучит довольно-таки тревожно. Особенно для Минхо, что уверен: он не хочет входить в список этих «вас». Не хочет заводить какую-то другую семью, не хочет искать себе дом. Он уже нашел его, Джисон. Нашел. Он уже сделал выбор, как же ты этого не поймешь…              — И Чан тоже, — вдруг он вспоминает про своего друга. — Правда, вот с Феликсом у него получилось немного иначе.              Да и Феликс явно кажется старше. Сильно старше.       Хотя странно, как это Чану удалось завоевать сердце такой язвы, но, может, именно под ней скрывалась и продолжает скрываться нежная и любящая лиса?              — Что такое кредит? — между двух интересных тем Минхо ставит мысленный разделитель, делая паузу между вопросами. — А что у них с тем лисом? Я только видел, как они… Ну… В машине.              — Ты не знаешь, что такое кредит? — ну, стоит полагать, но Хана все равно умиляет этот маленький факт. — Кредит — это… Это когда я даю тебе денежку на какое-то время, а ты мне ее потом возвращаешь, но в качестве благодарности даешь сверх того, чем я тебе дал. Понимаешь? А сами деньги, что ты взял, ты можешь… Потратить на все, что угодно. Только эти деньги нужно возвращать, Хош.              Джисон тоже делает перерыв между ответами, в этот момент глотнув кофе.              — Целовались, — поясняет он. — А что у них может быть? Живут вместе счастливо, планируют замужество, детей. Все отлично, как и у всех влюбленных пар.              Но вдруг игриво расплывается в улыбке:              — Или что тебя интересует, Хош?              Ага, кредит. Ну, предположим, это понятно, даже если Минхо не понимает, что тогда делать, если не хочется никого благодарить. Но пропускает свой вопрос, будто бы пролистывает неинтересную анкету в приложении для знакомств. Ибо сразу думает о другом: «Замужество, детей».              Минхо тихо мычит в ответ, но сразу же поддерживает диалог:              — А ему не противно… Семью заводить, ну, с лисом? У них же… Дети такими же будут. Лисятами… Обрекать своих детенышей на такую же участь…              Минхо просто не понимает, каково это — родиться в любящей семье, родиться в доме, где тобой дорожат, где за тобой ухаживают, где тебя ждут.              — Противно? — Джисон вот тоже не понимает этого суждения. — Нет, конечно же. И не детеныши, Хош. А дети, — качает головой Хан, поправляя своего собеседника. — Не попадут они ни в питомник, ни куда-либо еще. Видишь, как… В питомники попадают только те, кого некому защищать. Либо те, кто там родился. Раньше, солнце, у гибридов вообще прав не было, сейчас с этим… Свободнее. Но чем сильнее запрещают эту индустрию, тем больше к ней интереса, — и тихо добавляет. — Чем меньше предложение, тем больше спрос.              Делает небольшой перерыв, смачивая горло уже простывшим напитком.              — Но многие, как Чонин, живут как и обычные люди. Даже, может быть, лучше.              А, заметив тяжелый взгляд котенка, тянет к нему палец и мягко тыкает им в кончик его носа, тихо посмеявшись.              «Милашка».              Глаза сводятся, а после жмурятся, когда котенок несколько секунд пытается проморгаться. Забавно морщит нос, прижимая подбородок к шее и отстраняясь от пальца.              — Понятно, — с бурчанием отвечает Хо.              Он знает как никто другой, как попадают в питомники. Точнее, как в них рождаются. Но не хочет об этом говорить, а потому молчаливо переключается на круассан, запивая его кофе.              — Хош… — Хан на этот раз куда быстрее распознает эту тоску под личиной напряжения, накрывает макушку котенка ладонью, проводя по волосам, да чешет за ухом. — Ты не виноват в том, что люди вокруг мудаки. Это не твоя вина. Сейчас у тебя есть все возможности влиться в общество.              Но хочет ли сам Ли в него вливаться? Вот в чем вопрос.              Джисон шуршит бумагами, видимо, покончив с завтраком. Просматривает, хмурится. Но теперь не оставляет кабинет в тишине:              — До сих пор думают, что я идиот… Видят, что я могу заплатить, и думают, что им все можно. Посмотри, — он показывает ему документ, демонстрируя итоговую сумму, а потом — строку с нарушением. — Они три раза пробили содержание в палате. Словно бы Ким занимает три палаты сразу…              — Наверное, не все смотрят в бумажки, вот они… И обманывают, — фыркает он, пожав плечами, пока не зарывается с носиком в стаканчике с кофе, жадно допивая его и облизываясь после.              — Бумажки, Хош, это очень и очень важно. Тебе нужно научиться…              Реплика прерывается на самом интересном, сменяясь новыми обстоятельствами. Джисон, на самом деле, просто встает со стула, собираясь дотянуться до ручки или карандаша, возвращается обратно, но уже не без приключений.       Минхо как раз в этот момент отклоняется, что-то удовлетворенно бурча себе под нос, и вытягивает ноги, но… Но получает поцелуй. Потому что Джисон наклоняется, дабы чмокнуть макушку котенка, а попадает сами понимаете куда.              — Прости, — побег срывает дыхание, заставляя легкие вмиг схлопнуться от поднявшегося давления.              Волнение встает пеленой перед глазами, выпученными от шока. Джисон едва отрывается от него, пугаясь то ли своего поцелуя, то ли Минхо, то ли будущей реакции омеги, то ли того, что он, черт возьми, натворил.       Потому что он не просто поцеловал его. Он ощутил его дыхание, его мягкую и нежную кожу, что… Черт.              — Я… Я в голову хотел поцеловать! — начинает отнекиваться альфа, оправдывая самого себя.              А Минхо хлопает ресницами, пялясь на мужчину. Двигает грудью, будто пытается сделать вдох. Он словно задыхается, бьется бабочкой о толстое стекло банки, пытаясь найти вдох. Но с сипением вырывается из вакуума, судорожно вздыхая. Потому что все это оказывается совершенно вне его всяких ожиданий.       Чуть позже котенок все-таки облизывает свои губы, словно пробует на вкус. И, догоняя осознанием ощущения, краснеет. Потом гугукает в ответ на неразборчивый лепет альфы и, пытаясь себя куда-то деть, ерзает на стуле. Надеясь, что его никто не видит, Ли касается собственных губ, подходя к случившемуся уже не как к чему-то страшному и опасному. Джисон ведь его не ударил, да? А заставил его сердечко бешено биться о ребра, мечтая вылететь прочь и всем рассказать о рвущихся наружу чувствах.              Джисон же уже думает, что если он примет позицию «ничего не видел и не слышал», то все будет как всегда, все будет в порядке. Но, беря в руки квитанции, чтобы хотя бы зарыть себя и свое смущение в горе цифр и вычислений, вдруг замечает, как… Ох, ну нет, малыш. Не нужно. Не нужно. Он ведь просто ребенок. Подросток, который не может ревновать взрослого дядю или что-то к нему испытывать.       Думая об этом, Джисон начинает патологически бояться себя. Ему ведь понравилось это случайное и одновременно с этим такое желанное касание! Понравилось и уже чудилось совсем не случайным. Блин. Вот блин.              Хану кажется, что Минхо подумает, что это признание или… Или что-нибудь еще. Кажется, что Минхо будет считать его извращенцем или кем-то из тех, от кого Джисон забрал этого малыша. Кажется… Кажется, что тот сбежит. Или… Кому-нибудь это расскажет! Пожалуется! Или… У альфы в голове целый ворох страхов, что теперь, взбаламутив весь его внутренний покой, не оставляет его в тишине.       И под всей этой неразберихой Джисон вдруг нащупывает иное. А что если…              Но неожиданный вопрос заставляет его вздрогнуть.              — Что делаешь?              Минхо не будет сидеть в тишине. Она его раздражает. Особенно сейчас.              — Проверяю, не обманывают ли меня в больнице где-то еще, — да, только целых несколько минут ты только что просто ковырялся в себе самом, глупо пялясь на заголовок.              Пока рядом был Чонин, Джисон даже не думал о Минхо в таком ключе. Правда. Он даже не предполагал, что Минхо… Минхо… Он мог влюбиться?       Но если так, то тогда большинство его поступков довольно просто объяснимо. Но так ли это?              Хотя, Джисон теперь находит для себя и кое-что другое: Минхо красивый. Действительно красивый.       Как долго Хан собирался это игнорировать?              Тяжело вздыхая, он проводит ладонью по лицу. И снова поворачивает листки Минхо.              — Видишь… Операции по несколько раз пробиты. Я еще спрошу у знающего человека, что это за операции и правильно ли это в состоянии Кима.              Минхо смотрит на бумаги, а потом тянет руку, тыкая на знак умножения.              — Вот это… На три, да? Умножить? Поэтому цифры становятся такими большими?              — Да, это знак умножения, Х… — голос дрогнул, насколько правильно теперь называть его так ласково? — Хош. Это значит, что число повторяется три раза. Мы складываем его трижды.              Джисон видит на лице котенка вычислительные попытки и тихо смеется, отвлекаясь от собственной задачки в груди.              — Ну смотри… Возьмем пример. Три плюс три плюс три будет девять.              — Так а почему будет именно девять-то? — сердито фыркает Минхо. — Почему не пять?              Минхо смотрит на свои пальцы и считает:              — Раз… Два. Три…. По три раза.              «Четыре, пять, а за ним — шесть. Семь… А дальше какая цифра?»              Котенок путается и злится, проявляя свое нетерпение.              — Не получается!              Чем вызывает у мужчины довольный смех.              — Смотри, — он достает карандаши, отодвинув отделение шкафчика, встроенного в стол. — Три. Плюс три. Плюс три. Видишь? Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять.              Он считает вместе с ним по каждому карандашу и счастливо улыбается.              — Не переживай, это нужно просто выучить. Таблицу умножения. Тогда все остальное будет понятнее.              — Выучить? — Минхо, кажется, все равно остается недоволен. — Надо знать наизусть… Но ведь цифр так много. Как все выучить? Разве это возможно?              — Наизусть учат только маленькими цифрами, солнце. А большие числа потом разбиваются на маленькие и перемножаются. Научишься еще, котенок, не переживай.              Мужчина тянет к нему руку, почесывая за ухом и наблюдая за тем, как Ли довольно прикрывает глаза и начинает мурчать. Но быстро перестает:              — Я тебе сейчас включу что-нибудь… Мультики хочешь? Или что-нибудь обучающее. Ко мне сейчас люди работать придут, солнце. Я буду немного занят. Попозже еще поговорим, ладно?              Сбегая от ответственности и принятия, Джисон прикрывается работой. Так проще. Проще делать вид, что он слеп и глуп. Проще делать вид, что Минхо себе только что-то придумывает. Проще, ведь, работая, Сону не нужно разбираться в себе и сопоставлять все с произошедшим, чтобы переосмысливать всю их небольшую жизнь с котенком.              — Давай, садись на диванчик, — кивает он в сторону дивана и поднимается на ноги, чтобы убрать со стола остатки их завтрака.              Чмокает Минхо в лоб, дает тому наушники и помогает ему с ними разобраться. Далее вручает телефон и дает выбрать ему самому, что он хочет смотреть. И оставляет омегу на диванчике, возвращаясь за свое рабочее место и включая ноутбук.       Итак, работа.              Поначалу Минхо действительно смотрит видео. Первое, второе, третье. Котенку практически удается не реагировать на незнакомцев в кабинете Джисона, только иногда кидая недоброжелательные и подозрительные взгляды на чужаков и выглядывая из-под пледа. Он ведь обещал. Обещал, что будет шелковым, ласковым и послушным.       Только вот со временем Ли начинает быстро утомляться. Нет, Минхо старается храбриться и держаться, до последнего умоляя глаза не смыкаться, но сдается, засыпая прямо с телефоном Хана в объятиях.              Минхо не слышит, как кто-то ходит по кабинету, как открываются и закрываются двери, но вот стоит только бархатистому любимому голосу подать зов, как глазки сами разлепляются, а сонная голова отрывается от мягкого подлокотника.              — Котенок, просыпайся. Пора кушать.              Беловолосый урчит, морщит нос, когда переворачивается на спину, потягивается и соскальзывает в собственном коконе, переваливаясь наполовину через подлокотник дивана и повисая головой вниз. Потирает глаза, зевает. И только потом активизируется, вскакивая и выпрямляясь, еще хлопая сонными глазами.       Еда! Кушать!              — Идем сюда. Садись, — подбадривает Джисон и расставляет на столе контейнеры.              Когда он уже успел сходить им за обедом?              — Хорошо выспался, котенок?              Минхо ежится, выползая из-под теплого пледа. Покрывается мурашками, испытывая неприятный холодок. Но даже через «неохотно» доползает до стола и складывает себя на стул, уже подтягивая к себе контейнер и обнюхивая его содержимое.              — Да… Там в мультике… Рассказывались поговорки. Мм… Вкусно.              — Приятного аппетита, солнце. Ну вот, скоро будешь эрудированнее меня. Нужно только хотеть учиться, Хош. И тогда… — мужчина отвлекается на еду, наконец отправляя палочками в рот кусочек. — Там недалеко и свободная жизнь. Семья, работа, любовь. Все, что пожелаешь.              Все это так мило и солнечно, конечно, Джисон. Только вот слова про свободу, которой котенок раньше грезил, кажутся теперь ему врагами. Ну какая свобода, Сон? Какая семья?       Он не хочет, Джисон. Не хочет! Он хочет остаться жить у тебя. Хочет чувствовать себя «в своей тарелке». В твоем доме, в твоей постели и в твоих объятиях. Не смей отбирать у него это.              — Я учусь не для этого, — сердито бурчит Минхо. — Я просто хочу научиться читать. И писать. И считать.              — Хош… Ну как не для этого? — вот вредный ребенок. — Ты маленький еще, поэтому, может, не понимаешь. В жизни важно найти того, с кем тебе захочется засыпать и просыпаться. Кто будет за тобой ухаживать, терпеть твои капризы. Кто будет любить тебя только за то, что ты тот, кто ты есть, а не за какие-то твои достижения, понимаешь? У тебя еще вся жизнь впереди, солнышко. Вот начнешь работать, встретишь кого-нибудь. И пути обратно уже не будет.              И, что самое интересное, Джисон, под каждый из этих пунктов просто идеально подходишь ты. Так в чем проблема? Минхо никак понять не может. У него буквально в голове это не укладывается.       Просыпаться и засыпать с кем-то? Джисон.       Ухаживать? Джисон.       Терпеть капризы? Джисон.       Все Джисон!              Эти слова про аморфное будущее раздражают котенка, а слова про кого-то иного вызывают в нем отвращение. Ну уж нет! Не нужен ему какой-то там чужак!              — Мне с тобой хорошо, — отзывается тихо Ли, продолжая упираться. — Мне больше никто не нужен.              — Хош… Я дядя взрослый, — для Джисона все это кажется шуткой, хотя смеется он скорее нервно. — Я не могу с тобой встречаться. Ты еще слишком маленький. Мне нужна семья, дети… Я же не один такой на земле, Хош! И не единственный, кто может быть с тобой добрым, перестань фырчать.              Как это не один? А для него один. Нет-нет, Джисон, давай не придумывай сам ерунды какой-то.              — Единственный, — буркает Ли. — Мне все равно, сколько тебе лет.              Да Минхо даже не знает, сколько ему ударило годков! Ну правда! Какая разница? Будто цифра в паспорте что-то меняет!              — Я и не маленький. Мне… Шестнадцать. Должно быть. Я читал. Это возраст согласия.              Согласия на любовь.       Ну почему Джисон упирается? Разве он не видит, как Минхо кричит, как Минхо молит? Или он ему не нравится? Он не любит его, да? А оттого и говорит так, чтобы Хо от него отстал с этими приставучими чувствами.              — Хош… Давай будем честными? Ты ко мне привязался только потому, что я рядом был с тобой. Но это не значит, что я единственный.              А сам снова укалывает себя, когда понимает, как ошибался, когда был уверен, что Минхо не нравится Чонин просто из вредности.       Боже. Когда… Когда он успел влюбить в себя ребенка? Теперь… Как теперь перестать думать об этом? Или Джисон никогда и не прекращал, с самого начала только отнекиваясь от чего-то глубинного в себе?              — Хош… — разговоры на повышенных тонах не помогут им прийти к консенсусу. — Я даже не думал тебя в себя влюблять, понимаешь? Я не думал, что я буду… Так важен для тебя.              Но Минхо обижают эти «извинения». Или что пытается этим сказать ему Джисон? Снова переложить ответственность с себя на кого-то другого?       Ли злится. И, испытывая подкативший болезненный ком к горлу, отворачивается от еды и поднимается из-за стола, чтобы вернуться на диван в молчаливом одиночестве.       Хозяин не любит его. С самого начала не любил. Поэтому и думал постоянно, что Минхо — сложный и неуправляемый подросток. А не тот, кому нужна любовь.              Джисон раскрывает рот, смотря за тем, как Ли отворачивается от него. В груди тянется неприятное чувство, сковывающее желудок. Будто… Будто он что-то теряет. Что-то очень важное для него. Минхо.       Но, снимая с переносицы очки, не подрывается — снова делает ошибку, да?       А сам думает, приходя к компромиссу внутри себя. Минхо — отличный мальчик. И Сон вполне уверен, что ему хватит терпения, чтобы сделать из котенка человека в полном смысле этого слова. Хватит сил, чтобы терпеть его капризы, чтобы… Минхо ведь доверился ему, потому что полюбил? Дал всего себя, ревновал. А Джисон…              — Я не…              Минхо поднимает глаза на мужчину уже будучи на диване. Что?       Хо не задает лишних вопросов, терпеливо дожидаясь ответа. Хотя Ли уже понимает, к чему идет дело. И с тоской дожидается взмаха топора своего «убийцы».       Что ж, его хотя бы не выгонят, пока он не научится читать, писать и считать. Хотя бы будет еще какое-то время… Время любить его. Молча, издалека, пока Джисон будет то позволять.              — Не отвечай. Я понял, — Минхо фыркает.              «Я не люблю тебя».              «Я не полюблю тебя».              А что еще он мог сказать Минхо?              Но альфа вдруг психует, шлепая ладонью по столу, что аж котенок подскакивает на диване со страху и прячется под пледом.              — Бл… Черт! — рычит Джисон себе под нос.              Как же раньше он не догадался до… Поведение котенка говорило ему об этом с самого начала, но Джисон словно намеренно закрывал глаза и старался не замечать всех знаков. В частности ревности Минхо к Чонину. Не вредности, как он считал все время, а ревности.              Накрывает ладонями лицо и тяжело вздыхает. И как теперь ему расхлебывать эту… Похлебку?              — Ладно… Хош… Прости, что напугал, — исправляется он, поправляя ворот рубашки.              С грустью разглядывает контейнеры с едой, купленные котенку. Тот ведь к ним так и не притронулся. Закрывает, прячет в пакет. Уносит в холодильник и возвращается к столу, чтобы добавить:              — Мне работать надо. Поработаю немного и поедем домой, хорошо?              Джисон делает вид, что все в порядке? Что он не злился только что? Что… И не было никакого разговора?       Все верно — делает вывод Минхо, — Джисон не любит его. Глупо надеяться, что он станет кем-то особенным ему. Глупо ждать, что у мужчины откроются глаза, а за ними — сердце.       Ли не может сдержать собственных эмоций. Он расстроен. Но разве может он после этого злиться или обижаться на Джисона? Сердцу ведь не прикажешь. Не полюбишь насильно. Понимая это, Минхо отворачивается и сворачивается клубочком, поджимая к животу ноги, и закрывает глаза.              Может быть, тоже сделать вид, что ничего не было?              Время после обеда течет еще медленнее. Котенок успевает поспать, позаниматься разглядыванием чужих людей и изучением потолка, после чего снова задремать. Из дремы его вытягивает Джисон, когда его рабочее время подходит к концу и он подходит к дивану, решив погладить того по голове. Котенок тихо мурчит сквозь сон, щекотливо подергивает ухом, успевает даже потереться о ладонь хозяина перед тем, как открыть глаза. Зевает и, наконец, приподнимается.              — Поехали домой, Хош.              «Хош» уже не заставляет сердце ликующе затрепетать. Оно оседает горьким послевкусием в сухом горле, перша и раздражая на каждом вдохе.              Минхо тихо гугукает ему в ответ и послушно уменьшается в размерах. Схлопывается, теряясь в изобилии пледа и собственной одежды. Но, вылезая из-под этой кучи, оказывается ее царем. Снова зевает и потягивается, а потом ластится к руке, выгнув спинку и даже подавая ему свой хвост, пока не спрыгивает на пол.              Джисон же, сложив вещи котенка в свою сумку и прибравшись на диване, меняет положение «слагаемых», когда берет шерстяной комок на руки. Прижимает к себе, словно пересматривает все свое отношение к этой милой мордочке, и несет через весь офис, чуть ли не показывая всем, какое счастье сидит у него на руках.       В машине Минхо теперь достается переднее сидение, когда сумка, видимо, чем-то провинившись, отправляется назад.              Удивительно. И какая пчела укусила Джисона теперь? Что это? Как воспринимать его теперь? Как переводить, что думать?       Минхо не знает. Не знает, но мурчит, получая удовольствие здесь и сейчас, покуда его в нем купают. А что ему остается делать? Маленькое сердечко по-прежнему с теплом бьется, излучая море любви, пока хозяйские руки даруют ему ее. Пускай только воображаемую, но даже так Хо чувствует себя нужным и любимым.       

***

      Дома все остается по-прежнему. Радостно, тепло, уютно.              — А я сегодня гулял с Феликсом! — делится Хёнджин, когда все обитатели дома собираются на кухне.              — Ого. И не побоялся сам открыть дверь?              — Нет! — горделиво выпячивает грудку ласка, хихикая. — Так что скучать не пришлось! А как твоя работа, Джисон?              — Все хорошо, милый. Садись. Давай, я помогу тебе.              И пока Джисон перенимает на себя хлопоты по кухне, Минхо решает поговорить со своим другом:              — Хён… А как это готовить?              Минхо интересно слушать Хёнджина. По крайней мере интересно явно потому, что котенок решил интересоваться жизнью и миром вокруг себя, так что очередное блюдо просто не могло пройти мимо него. Минхо пытался запомнить материал, при этом задумчиво морща носик или лоб и иногда приподнимая верхнюю губу, словно принюхивался.              Джисон же принимает исследующую позицию, периодически оглядываясь из-за плеча и присматриваясь к Минхо. Пока Хёнджин с воодушевлением рассказывает котенку, как он приготовил свиные отбивные и пюре, Джисон наблюдает именно за Ли. За тем, как заинтересованно двигаются ушки, как он поднимает или опускает брови, внимательно слушая рассказчика.       Хан и раньше обращал внимание на малыша и, наверное, не просто так потащил его к себе домой, но вот… Больше он его воспринимал как вредного мальчика, нежели как приятного молодого человека. Приятного, в том-то и дело. Если смотреть с глупой и рациональной одновременно стороны, то Минхо еще в придачу и удобный. Он же будет воспитываться Джисоном, не так ли? Этому малышу… Всего 16. Верно?       Минхо — чистый лист, краски на который Хан мог бы нанести. И хочет. Разглядывает, уже метит, представляя этого ласкового кота рядом с собой на свадебной фотографии. Мечтает, как они бы отправились куда-то за границу на какие-нибудь праздники, как Джисон бы купил кольцо и сделал предложение этому юнцу, подобрав самый романтичный момент в их жизни. Он бы… Сделал все для этого малыша ради его сияющих глазок и тихого мурчания под боком, правда.              — Мальчики, я в душ и… Спать, хорошо? — только с окончанием ужина Джисон почему-то не решается позвать котенка с собой.              Но Минхо ведь придет — он чувствует. Он знает это.       Сон без этого белого клубочка шерсти уже не мог быть прежним.              Минхо не изменяет себе. Он и не думает, честно говоря, даже после того, как узнал горькую правду. Поэтому, пожелав Хёнджину доброй ночи, он оказывается будто штык у двери мужчины. Снова стучится, заглядывает и тихонько просачивается вовнутрь спальни, прикрывая за собой дверь.              — Я… Могу?              Уточняющий вопрос скрывает тревогу. Минхо старается не думать о том, что Хан, узнав о его чувствах, теперь примет оборонительную позицию и откажется теперь от всего вовсе.       Но мужчина отвечает ему мягкой улыбкой — ждет. Определенно точно ждет. Только его. Хлопает по кровати рядом с собой и тянется к ночнику, чтобы погрузить спальню в убаюкивающую тьму.              Кончик хвоста дергается в ответ на это немое согласие, но совсем не от раздражения, а от радости разрешения. Подкрадывается к кровати, будто боится спугнуть благосклонность мужчины к себе. И послушно устраивается рядом, выбирая на первое время бочок. Но немного удивляется, чувствуя, как мужчина хочет просунуть под ним руку, однако покладисто дает ему сделать и это, а уж потом — обнять. Замурчать, мягко вцепиться пальчиками в его кисти и начать мягко мять.              Джисон не может сдержать улыбки. Честно говоря, он и не помнит, чтобы хоть с кем-то в кровати ему было так спокойно, как с этим котенком.       Любуясь этим довольным личиком, Хан снова удивляется: как долго он пропускал мимо собственного взгляда такой бриллиант? Да, необтесанный, да, грязноватый и кривоватый. Но он все еще прелестен и мил, как ни взгляни.              Мужчина наклоняется, прижимаясь поцелуем к его виску, потом — к щеке. А сам внимательно наблюдает, как млеет под его лаской Ли, видимо, не веря в происходящее. Да Джисон сам не верил в это до сегодняшнего дня.       Не верил… Но теперь все будет по-другому.              — Хош…              Раскрыв глаза себе, Джисон хочет показать, что на самом деле он чувствует к этой прелести рядом с собой.              — М-мр? — Минхо неохотно открывает глаза, переваливается на спину и, зевнув, потягивается, вытягивая ножки и прогибаясь в спинке.              — Хош… — Джисон будто не может перестать наслаждаться этой картиной.              Неужели все, что он так хотел, теперь лежит в его кровати, потягивается и зевает?              — Хош, ты прости меня, дурака, — шепчет он, прислоняясь губами к его ушку.              То вздрагивает, дергаясь от щекотки и заставляя котенка снова тихо промычать. Но Джисон не уступает, мягко целуя его в шерстяной край. Накрывает ладонью его живот, проводя пальцами по ощутимым ребрам. Переносит на щеку, так осторожно касаясь его скулы, будто Минхо не Минхо, а хрустальная ваза, что рассыпется от одного неверного дыхания. Мягко давит на нижнюю челюсть и поворачивает сонное и разомлевшее личико котенка к себе, чтобы теперь исключить все случайности.       Больше не будет «ой, я не хотел» и «я не думал, что так произойдет», милый. Теперь будет только:              — Я люблю тебя, Хош, — шепот повисает над губами, что мужчина накрывает своими и прижимается к ним.              Любит. После этого слова больше нет страха. После этого слова больше нет тревоги. После этого слова есть только покой и тепло.              — Я… Тоже… Люблю, — счастливчик даже не считает нужным удивиться.              Он плывет по течению под названием «Джисон», отдавая теперь ему не только собственное сердце, но и себя самого. Всего. До последнего.              Хан смотрит на то, как омега постепенно засыпает под его касаниями и затихает, придвинувшись к нему еще ближе. Улыбается, теперь в полной мере чувствуя: он не один. Он никогда не был один. И не будет, пока по его дому бегают беленькие маленькие лапки.              — Спокойной ночи, Хош.              Джисон не ждет ответа. Его не будет.       Он только прижимается губами к его лбу и, повернув котенка к себе, заключает его в объятия. И больше не отпустит его. Никуда. И ни к кому.              А Минхо, отключившись, где-то глубоко во сне удивляется: когда он так научился спать? Когда полностью почувствовал себя в безопасности рядом с ним?       Но сразу нашел ответ. Когда полюбил.              

Конец.