Under Your Spell

Банкетный зал сочинской гостиницы поражал воображение. Вернее, поражал бы, если бы не был тридцатой копией самого себя в других городах. Длинный стол, уставленный остатками угощений, напоминал поле брани после пира победителей. Фуршет был в разгаре, но энергия проигравших — особая, она висела в воздухе тягучим, стыдным и на удивление липким облаком, словно кто-то разлил невидимую патоку вселенской скорби. В воздухе витала всеобщая притворная легкость, сквозь которую пробивалась горечь неудачи и запах слегка подгоревших канапе. — Тань, ну всё, расслабься. Выпей… Голос Марии Генриховны прозвучал негромко, почти вплотную к уху, с той педагогической интонацией, которой она обычно призывала к тишине расшумевшийся класс. Она сидела рядом, выпрямив спину так, будто вместо позвоночника у нее был встроен строительный уровень. На ней было ее неизменное строгое серое платье и плащ, создававшие полное ощущение, что она вот-вот поднимет журнал и начнет отмечать прогульщиков. Ее пальцы изящно обхватывали ножку бокала с шампанским, но не поднимали его, будто это был не бокал, а учебный экспонат под названием «Алкоголь: держи, но не употребляй». Это была не просьба, а констатация. Констатация того, что Сирина сидела, уставившись в одну точку на скатерти, с таким кислым и потерянным выражением лица, что на неё, казалось, вот-вот сядет муха и тоже впадет в депрессию. Таня не шевельнулась. Её взгляд был прикован к пятну от вина на белой ткани, будто в этой аморфной кляксе был зашифрован весь смысл их провала, все ответы на вечные вопросы и координаты сбежавшей удачи. — Ну хочешь, на море пойдем? — Мария Генриховна не сдавалась. Её собственный внутренний компас, стрелка которого всегда указывала на «дистанцию», сходил с ума, но вид этой абсолютной, детской беспомощности в глазах обычно такой сияющей Тани заставлял что-то щемяще сжиматься внутри. — Ну не нравится тебе здесь, ну пойдем в ресторан какой-нибудь? Свадебный. Слово «свадебный» повисло между ними, острое и неловкое, как забытая иголка в диванной подушке, на которую садишься именно жопой. Оно вонзилось в тишину, оставшуюся после той ночи — ночи гирлянд, чужих пьяных песен и холодного «ты так упала неловко», прозвучавшего под романтичный шум морского прибоя. Пальцы Марии непроизвольно сжались так, что костяшки побелели. «Блестяще, Абгарян. Просто шедевр педагогического такта. «Свадебный». Может, сразу предложишь посмотреть фотоальбомы с ее неудавшегося торжества? Или спросишь, не хочет ли она поймать букет?» Таня молчала, превратившись в статую обиды и разочарования, и лишь легкий нервный тик у ее глаза выдавал, что это не экспонат, а живой человек. — Вот что ты хочешь сейчас? — наконец выдохнула Мария, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не педагогическая выдержка, а почти отчаянная искренность. — Что мне для тебя сделать? «Перевернуть этот стол? Поджечь портьеру? Устроить флешмоб с участием этой Ольги Батьковны из жюри, которая всю неделю делала глаза как у ангелов с обложки, а в итоге отдала гран-при какому-то ансамблю «Огурчик» из Подольска?» И тогда Таня медленно, будто с огромным усилием, повернула голову. Их взгляды встретились. Глаза Тани были пустыми, бездонными, как дневник двоечника в начале четверти. Она молча обвела взглядом зал — нарядные, громко смеющиеся организаторы, такие довольные и сытые, что, казалось, вот-вот лопнут от собственной значимости; коллеги из других коллективов, с жалостью или снисхождением во взглядах, которое раздражало куда больше, чем откровенное злорадство. Её взгляд скользнул по столу, задержался на огромном, пышном, до неприличия красивом торте — символе этого фестиваля, на котором их даже не упомянули, будто их коллектив все это время репетировал в параллельной реальности. А на самом верху, гордо взирая на всё это пиршество тщеславия, красовались две фигурки из мастики — трагическая и комическая маски театра, которые смотрелись здесь как две рожицы, показывающие язык всем собравшимся неудачникам. — Хочу сожрать вон ту маску, — тихо, но отчётливо произнесла Таня. Её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. В голове Марии Генриховны всё замерло. Мысли понеслись со скоростью света. «Она не в себе. Это истерика. Это неприлично. На нас все смотрят. Меня могут лишить премии «Учитель года». Могут вызвать на педсовет. Могут…» Логичная, правильная часть её протестовала, в панике нажимая на все внутренние кнопки тревоги. Но была и другая часть. Та, что видела, как гаснет огонь в глазах человека, который обычно освещал всё вокруг, включая ее собственную, такую выверенную и безопасную жизнь. И эта часть оказалась сильнее. Сильнее всех правил, протоколов и страха быть неправильной. — Грустную или веселую? — спросила Мария своим ровным, хриплым голосом, в котором лишь едва уловимая дрожь выдавала, что внутри у нее сейчас взрывается склад учебников по этикету. — Обе, — без колебаний ответила Таня. И Мария Генриховна Абгарян, женщина, чья жизнь была построена на правилах, протоколах и чувстве долга, поднялась. Она не посмотрела по сторонам. Она прошла к торту, её каблуки отстукивали чёткий, почти военный ритм по паркету, будто отбивая такт какому-то новому, дикому и абсолютно безбашенному маршу. Она протянула руку и двумя пальцами, с неприличной, почти варварской решимостью, сорвала обе маски с торта, оставив на его идеальной глазури две нелепые, уродливые дырки. Она вернулась к столу и положила сахарные фигурки на чистую тарелку перед Таней. — Обе, — повторила она, садясь на своё место, и впервые за вечер её щёки залил горячий, предательский румянец, от которого ее строгий образ треснул по швам. Таня взяла «трагическую» маску, посмотрела на неё с каким-то странным торжеством и отломила кусок. Хруст мастики прозвучал невероятно громко, словно в зале лопнул воздушный шарик с надписью «Приличия». Она ела — некрасиво, почти жадно, не глядя на Марию, будто проглатывала вместе с этим сладким сахаром всю свою обиду, всю злость и всю боль от поражения. «Эти маски мне, — пронеслось в голове младшей, — ни в рот, ни в жопу не уперлись, но раз сама Мария Генриховна принесла — надо съесть. Принцип же. Как на репетиции: если уж села в шпагат, то сиди до конца». А Мария сидела и чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Не от страха, а от осознания собственной дерзости. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая привычный, размеренный ритм, под который она жила последние лет двадцать. «Боже, что я сделала? Это так не по-взрослому. Так нерационально. Я только что совершила акт вандализма в отношении кондитерского изделия. Меня за это в рай не пустят. Или, что хуже, уволят с работы». Но сквозь этот хаос мыслей пробивалось другое, странное и тревожное чувство — облегчение. Острый, почти болезненный прилив свободы, как будто она скинула с плеч невидимый, но невероятно тяжелый плащ, сшитый из правил и чужих ожиданий. Она только что переступила через самого строгого своего надзирателя — через саму себя. Ради Таниного взгляда, в котором, ей показалось, на долю секунды мелькнула не улыбка, ещё нет, но хоть какая-то искра, короткое замыкание в цепи вселенской тоски. И этот крошечный огонёк стоил того, чтобы сломать все правила этикета в этом ненавистном зале. Она смотрела, как Таня уничтожает «комическую» маску, и понимала: что-то сдвинулось. Необратимо. И ей было одновременно страшно и… невыносимо легко, словно она, круглая отличница, только что получила пятерку по самому главному в жизни предмету — Безумию.

***

Их уход с банкета не был побегом. Это было стратегическое отступление, оформленное в ледяных, безупречных тонах Марии Генриховны, по сравнению с которой даже швейцар у дверей показался бы душевно распаренным человеком. — Прошу прощения, но мне необходимо проверить, собрали ли дети реквизит, — сказала она председателю жюри, и в её голосе не осталось и следа от той женщины, которая только что воровала украшение с торта с видом опытного кулинарного диверсанта. Ее взгляд был настолько чист и непорочен, что, казалось, должен был простерилизовать окружающее пространство. — А я… пойду ей помогу, — бросила Таня в пространство, даже не глядя на собеседников, её взгляд был прикован к спине Марии, уходящей от стола, как будто та была единственным источником кислорода в этом удушливом аквариуме лицемерия. Их «послали нахуй» с таким изяществом и педагогическим тактом, что комиссия лишь кивнула с дежурными улыбками, а один из членов жюри даже одобрительно пробормотал: «Какая ответственность!» Дверь зала закрылась с тихим шипящим звуком, окончательно отсекая шум чужих голосов, запах дорогого алкоголя и духоту фальши, которая к этому моменту достигла концентрации, способной вызвать аллергию у человека с самым крепким психическим здоровьем. Они оказались в прохладной, пустынной тишине холла, где только они и огромная кадка с пальмой, выглядевшей такой же одинокой. И пошли. Не глядя друг на друга, не сговариваясь, просто двинулись в одном направлении — через главный корпус, по устланной ковром дорожке, ведущей к их жилому блоку, тому самому, где находится номер, выбитый для Оксаны с Варей, но перешедший по наследству сопровождающим, как переходит старый диван — не то чтобы нужный, но и выбросить жалко. Танины шаги были резкими, почти бешеными. Она шла так, будто хотела растоптать сам паркет, превратить его в опилки и пустить на растопку этому аду позора. В ушах стоял гул — отголоски аплодисментов другим, отзвук собственного провального выступления, смешанный с фальшивым смехом и назойливой мелодией из динамиков. «Всё. Всё кончено. Финита ля комедия, причем в нашем случае — трагедия». Мысль билась, как пойманная птица о стекло, и было ясно, что либо стекло треснет, либо птица. «Кружок закроют. Директор только этого и ждал, старый хрыч, он уже, наверное, заказывает шампанское и новую табличку «Кабинет для дополнительных занятий по математике» на дверь нашего зала. Мои дети… Все эти месяцы, все эти репетиции до ночи, когда они уже падали с ног, а я орала: «Еще раз, с начала, и чтобы я видела душу, а не заученные движения!»… Всё к чертям. Всё к едрене-фене». Она шла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, чувствуя, как комок отчаяния, размером с тот самый торт, подкатывает к горлу. Она хотела кричать. Или плакать. Или разбить вазон с очередным фикусом. Но больше всего ей хотелось, чтобы эта женщина, шагающая рядом в ногу с ней, просто не останавливалась. Чтобы этот молчаливый марш длился вечно, потому что остановка означала необходимость снова столкнуться с реальностью. А реальность, как та дешевая мастика, была противной и прилипала к зубам. Мария шла, прямая как струна, глядя перед собой, но не видя ни пальм, ни звездного неба, которое по иронии судьбы было на удивление ясным. Она видела лица детей во время выступления — одухотворенные, полные веры, сияющие. Видела, как Таня, за кулисами, шептала им последние напутствия, и её глаза горели таким святым, безумным огнём, от которого Марии хотелось отвести взгляд, потому что на такой огонек смотреть без темных очков было опасно для сетчатки. И ей стало больно. Острая, физическая боль, будто что-то оборвалось внутри, какой-то важный внутренний ремень, державший всю ее конструкцию. «Сто пятьдесят раз… Я сто пятьдесят раз за этот год требовала закрыть эту «бесполезную трату бюджетных средств». Фраза, которую она рапортовала на педсоветах, теперь звенела в её ушах самым чудовищным обвинением. Она была не права. Она, педантичная и прагматичная Мария Генриховна, оказалась слепа, как крот. Она пыталась отрезать что-то живое, настоящее, ради сухих отчетов, которые пахли не жизнью, а пылью и чернилами. И теперь расплата была в этом сокрушительном молчании Тани и в давящей тяжести собственной вины, которая лежала на плечах гирей, достойной рекордов Гиннесса. Они не сказали ни слова. Не «куда идём?», не «зачем?». Просто шли по освещенной дорожке, две тени в наступающих сумерках, объединенные общим горем, стыдом и внезапно нахлынувшим, оглушающим пониманием того, как же они обе ошибались. Дорога казалась бесконечной, как список претензий Марии Генриховны к Таниному методическому плану, и в то же время они преодолели её за один вздох. Впереди темнел силуэт их корпуса. Их общего номера. Их случайного убежища, которое сейчас казалось единственным местом во всей Вселенной, где можно было перевести дух. Они шли и шли. Две женщины, два педагога, два неудачника, несущие в карманах крошки от съеденных театральных масок и целый ворох несъеденных обид.

***

Они вошли в номер, и дверь захлопнулась с таким финальным щелчком, будто за ними навсегда закрыли крышку гроба с выцветшей надписью «Наши Тщеславные Надежды». Свет включать не стали — его заменяла сизая мгла поздних сумерек, проникающая в окно, и отблески уличных фонарей, ложившиеся на пол длинными полосами. Мария, на автомате, опустилась на край кровати и сняла туфли, поставив их аккуратно рядом, ровно параллельно друг другу. Таня резким движением швырнула свои кроссовки в темный угол комнаты. Они отскочили от стены с глухим стуком, выражавшим всю ее солидарность с этим жестом. — Таня… — тихо начала Мария, но замолчала, поняв, что любой педагогический штамп сейчас будет звучать как насмешка. Она вгляделась в её силуэт. Это был не ее привычный беспечный похуизм, с которым та могла проспать педсовет. Это была истерика, запертая внутри и вырывающаяся вот такими мелкими, грубыми жестами, словно ее внутреннего клоуна заперли в чулане и он ломился наружу. Таня стояла, не двигаясь, уставившись в одну точку — на дверцы старого шкафа, которые еле держались на петлях и казались идеальной метафорой ее собственного душевного состояния. И в этом молчаливом отчаянии было что-то такое хрупкое и беззащитное, что у Марии перехватило дыхание. И тогда она увидела. В тусклом свете от окна на щеке Тани блеснула и медленно покатилась вниз единственная, тяжелая, как свинцовая гирька, слеза. Мария дернулась, как от удара током. Внутри всё сжалось в комок паники, по плотности напоминающий непрожеванный кусок школьной котлеты. «Что делать? Что сказать? «Не плачь, всё будет хорошо»? После того как мы провалились с треском, достойным падения шкафа в учительской?» Она встала. Её пальцы, холодные и неуверенные, будто впервые взявшие в руки не указку, а что-то живое и хрупкое, коснулись Таниного плеча, легли на него. — Та-ань… — её голос сорвался на шепот. — Да всё, не надо меня жалеть! — Таня попыталась отстраниться, но её тело не слушалось, будто его конечности взбунтовались против команды центрального управления. — Таник, прошу… — Мария стала водить ладонью по её плечу, по спине, неумелые, но искренние поглаживания, с которыми она водила когда-то по спинке своей давно умершей кошки. — Возможно, это не конец, может, получится что-то изменить, я поговорю с директором… — Поздно пить боржоми, когда почки отказали, Мария Генриховна, — хныкнула Таня и горько, криво улыбнулась. Она собиралась сказать что-то ещё, излить всю свою ярость и боль, но внезапно ощутила на своих мокрых, соленых от слез губах короткое, стремительное прикосновение. Это даже не был поцелуй. Скорее, отчаянный, нервный тычок, как если бы человек, никогда не державший молотка, попытался забить гвоздь. Мария, движимая порывом, вне всяких правил и методичек, промахнулась и коснулась больше её верхней губы и краешка носа. Глаза Тани расширились от непонимания, словно она увидела, как таблица Менделеева вдруг ожила и начала танцевать ламбаду. Мария резко отпрянула, уставившись в пол, вся пылая таким огнем, что, казалось, могла бы осветить всю комнату и сэкономить на электричестве. «Я — не я и лошадь не моя, и вообще, что это было?!» — кричал весь её смущенный вид. — Это… это что, раз в год и палка стреляет, Мария Генриховна? — прошептала Таня, не в силах поверить, что ее личный ходячий устав совершил диверсию против самой себя. — Да я потому что не знаю, как тебя успокоить! — выдохнула Мария, оправдываясь, защищаясь, чувствуя себя старшеклассницей, пойманной за руку с сигаретой. — Ну, обычно это делается словами там, обнимашками… вы же не сосёте своих подруг… — Таня говорила с вызовом, пытаясь вернуть себе хоть какой-то контроль над ситуацией, которая ускользала быстрее, чем старшеклассник с урока физкультуры. — Ты не подруга, — отрезала Мария, и слова вырвались сами, раньше, чем она успела их обдумать, просканировать на соответствие уставу и пропустить через внутренний цензурный комитет. — Что? — Что? Они уставились друг на друга, как две дуры, застывшие в абсурдном пантомиме. Слезы на глазах Тани внезапно высохли, будто их впитала губка вселенческого недоумения. Внутри Марии всё оборвалось и начало дрожать мелкой, предательской дрожью, похожей на вибрацию телефона. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, исправить ситуацию, вернуть все на круги своя, но слова умерли на губах, не успев родиться. Таня не стала ждать. Увидев эти приоткрытые, беззащитные губы, она сама закрыла расстояние. Её поцелуй был не таким, как первый, нервный тычок Марии. Он был дольше. Мягче. Целеустремленнее, как будто она точно знала, куда надо вести этот танец. Мария застыла, ощущая, как всё внутри нее переворачивается с ног на голову. Она резко забыла, как вообще целоваться. Её тело стало чужим, непослушным, как будто кто-то отключил пульт управления. Таня медленно отстранилась. — Я нихуя не понимаю. — Я тоже, Таня, только я не хочу заканчивать. — Вы меня позавчера отшили… — Я дура. — Да ладно? — Да, сделай что-нибудь, — выдохнула Мария. — Чего?.. — Давай попробуем? — голос старшей стал тихим, почти детским, и Таня чувствовала, как сквозь её собственную растерянность пробивается острая, сладкая нежность. — Что попробуем-то? — спросила Таня, хотя ответ уже витал в воздухе. — Таня, я сейчас заплачу, — предупредила Мария, и её голос дрогнул, предвещая бурю. — Извини. Мария вздрогнула, но не от слова «извини», а от того, как оно было сказано. Не «Вы», а «Ты». Одно короткое слово, которое стерло все должности, годы и километры служебной субординации между ними. Они снова потянулись друг к другу, уже не в порыве, а в каком-то общем, влажном тумане, где не было ни проигравших, ни победителей, ни завучей, ни педагогов допобразования. Их губы встретились снова. На этот раз Таня действовала с обманчивой медлительностью хищницы, давая Марии привыкнуть к самому факту происходящего, к тому, что дыхание другой женщины стало ритмом ее собственного сердца. Она коснулась застежки её строгого плаща — той самой последней крепости на пути к чему-то неизведанному. Мария что-то промычала ей в губы — нечленораздельную смесь протеста, смущения и немой просьбы не останавливаться. В ответ Таня легко, почти игриво прикусила её нижнюю губу, и в этом жесте было столько понимания, терпения и обещания, что Мария затихла, сдавшись. Плащ упал на пол бесформенной темной грудой. Потом Таня снова отстранилась, давая ей пространство, выбор, последний шанс одуматься. И тогда, краснея в полумраке так, что, казалось, ее веснушки вот-вот начнут светиться, как светлячки, Мария сама, дрожащими пальцами, начала расстегивать молнию своего платья. Это было молчаливое признание. Разрешение. Приглашение в неизвестность, подписанное ее собственными, предательски не слушающимися руками. Таня улыбнулась, и это была ее первая по-настоящему счастливая, без тени иронии, улыбка за весь этот бесконечный вечер. Она стянула резинку, и её непослушные кудряшки рассыпались по плечам. Затем сбросила худи, оставаясь в джинсах и простой футболке, пахнущей стиральным порошком и слегка табаком. Они плавно переместились на скрипучую кровать, которая под ними застонала, словно от изумления. То, что последовало дальше, было не бурей страсти, а медленным, осторожным открытием нового континента, берега которого только предстояло нанести на карту. Таня вела, но не торопила, её прикосновения были вопросительными, а не требовательными, будто она читала ее тело, как слепой читает азбуку Брайля. Её пальцы нашли пряжку на поясе Марии. Металл отозвался тихим, но оглушительным в тишине щелчком. — Можно? — Таня прошептала прямо в губы, и её дыхание, тёплое и влажное, заставило Марию вздрогнуть всем телом. Та в ответ лишь кивнула, не в силах издать ни звука, словно ее собственный голос сбежал вместе с последними остатками здравого смысла. Таня касалась её кожи, как чего-то хрупкого и бесценного, снимая с нее не только одежду, но и годы накопленной напряженности, слой за слоем. Когда платье наконец упало на пол, обнажив стройное, почти аскетичное тело в простом белье цвета «стеснительной невинности», Мария инстинктивно попыталась прикрыться руками. Её веснушчатая кожа густо покрылась мурашками, словно от внезапного порыва ветра. — Не надо, — тихо, но твердо попросила Таня, мягко отводя её руки и не отпуская их, заключая в свой надежный захват. — Дай мне посмотреть. Боже, Маш… — ее голос сорвался на полушепот, — Ты просто… скульптура. Мария зажмурилась, когда губы Тани коснулись сначала её ключицы, лёгкие, как крыло бабочки, затем — плеча, где, казалось, затаилось вечное напряжение. Она чувствовала, как по её телу пробегают разряды, непривычные, пугающие и пьянящие. Её собственные руки беспомощно лежали на одеяле, сжимаясь в кулаки, будто пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. — Ты вся дрожишь, — констатировала Таня, и в её голосе не было насмешки, только бездонная забота. — Как испуганный сурикат. Её ладони, слегка шершавые от работы с реквизитом, но на удивление нежные и теплые, принялись гладить Марию — от талии к рёбрам, по кругу на спине, разминая зажатые, как тугие пружины, мышцы. Мария издала тихий, непроизвольный звук, нечто среднее между вздохом облегчения и стоном пробуждающегося желания. — Вот так-то лучше, — улыбнулась Таня, и её улыбка была слышна в голосе, как звон колокольчика в пустой комнате. Пока Таня сосредоточенно изучала изгиб её груди, целуя кожу чуть ниже линии бюстгальтера, Мария, пытаясь вернуть хоть каплю контроля над этим безумием, потянулась к её футболке. — Давай… и ты, — выдохнула она, и ее пальцы казались ей чужими, непослушными. Таня охотно подняла руки, но футболка застряла где-то на уровне головы, загородив ей обзор и превратив ее в беспомощного, барахтающегося человечка. — Да ёбаный ты блять! — её голос прозвучал приглушённо и комично из-под ткани. — Застряла. Как дура в спальнике. Из груди Марии вырвался звук, которого она сама от себя не ожидала, — тихий, сдавленный, но абсолютно настоящий, живой смех. Он был похож на треск тонкого льда на замерзшем озере. Таня, наконец стянув футболку и откинув с лица взмокшие волосы, уставилась на неё с комическим, преувеличенным изумлением. — Что? Ты смеёшься? Мария Генриховна Абгарян… смеётся? Ситуация архивируется, мир переворачивается с ног на голову! Мария, всё ещё хихикая, прикрыла лицо ладонью, пытаясь спрятать это непозволительное, это прекрасное предательство собственного имиджа. — Прекрати. — Ни за что! Это исторический момент! — Таня легла рядом, облокотившись на локоть, и смотрела на неё с таким обожанием и нежностью, что Маше снова захотелось провалиться сквозь землю, но уже от счастья. — Ты должна смеяться чаще. Ты прекрасна, когда смеёшься. Прям как нормальный человек, а не ходячий закон. Они застыли, глядя друг на друга в полумраке, и снова рассмеялись — уже вместе, с облегчением и внезапным, оглушающим счастьем, которое накрыло их с головой. Этот смех разбил последние льдины страха и неловкости между ними. Страх сменился доверием, неуверенность — жаждой. — А теперь серьёзно, — прошептала Таня, и её выражение лица сменилось с весёлого на сосредоточенно-нежное, полное обещаний. Она снова приблизилась, и на этот раз её поцелуи были увереннее, целеустремлённее, но все так же полны трепетного внимания. Она не спеша, спрашивая разрешения каждым своим движением, каждым вздохом, избавила Марию от оставшихся лоскутков ткани, от последних барьеров. Свои джинсы смогла снять с неожиданным успехом. Когда её пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, Мария напряглась, её дыхание перехватило, сердце замерло в ожидании. — Расслабься, — Таня прижалась лбом к её лбу, заглядывая в самые глубины ее испуганных, широко раскрытых глаз. — Доверься мне, пожалуйста. Я же с…твоя. И Мария, к своему вечному изумлению, расслабилась. Она позволила. Позволила себе чувствовать, как её тело, давно забывшее о ласке, откликается на каждое прикосновение, на каждый ласковый круговой жест, будто расцветая после долгой зимы. Позволила себе издать тихий, срывающийся стон, когда пальцы Тани нашли её центр — влажный, пульсирующий и невероятно чуткий, как самый точный прибор. Таня мягко улыбнулась, и в её глазах сияло торжество первооткрывателя, нашедшего сокровище. Мария не отводила взгляд. Она смотрела в эти светлые, серьёзные глаза, тонула в них, пока волны нарастающего удовольствия начинали накатывать всё выше и выше, смывая последние остатки стыда и контроля. Её пальцы вцепились в Танины волосы, спутанные и пахнущие морем, дешевым шампунем и просто собой. Это было не завоевание, а встреча. Полное, абсолютное слияние двух одиноких вселенных. Когда кульминация накрыла её, это было не взрывом, а разливом — тёплым, всеобъемлющим, смывающим всё: и стыд, и страх, и горечь сегодняшнего провала, и годы одиночества в браке. Она заскулила, тихо и бессвязно, прижавшись лицом к Таниному плечу, кусая нежную кожу, и её тело на мгновение закоченело в священном спазме, а потом обмякло, лёгкое, пустое и невероятно чистое. Таня не уходила, продолжая мягко гладить её бёдра и живот успокаивающими движениями, пока последние судороги наслаждения не утихли, превратившись в легкую, приятную дрожь. Потом она опустила голову на подушку рядом, их дыхание медленно выравнивалось, смешиваясь в едином, ленивом ритме. Мария лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца. Оно билось не только в груди — казалось, пульсация была в каждом пальце, в каждой клетке, наполняя ее новой, незнакомой жизнью. — Я… не знала, — выдохнула она, не в силах подобрать слова, чтобы описать случившееся. — Что? — так же тихо, боясь спугнуть хрупкость момента, спросила Таня. — Что так… бывает, — прошептала Мария, и в этих трех словах был целый мир обретенного откровения. Таня в ответ лишь улыбнулась, прикрыла тела мятым одеялом и притянула её к себе, чтобы Мария могла прижаться к её груди, утонуть в её тепле, в стуке ее сердца, которое теперь билось и для нее. В комнате воцарилась оглушительная, но мирная тишина, нарушаемая лишь их ровным дыханием и отдаленным шумом моря. Головы у обеих были пусты, легки и полны странного, сияющего спокойствия. Мария лежала, прижавшись щекой к Таниной груди, слушая, как бешеный ритм её сердца постепенно успокаивается, превращаясь в ровный, убаюкивающий гул. Её растрепанная рыжая макушка упиралась в Танин подбородок. Пальцы Тани медленно, лениво, почти сонно перебирали её волосы, распутывая прядь за прядью. Они лежали, не двигаясь, не в силах говорить, боясь разрушить хрустальную вазу счастья, что неожиданно упала к ним в руки. Первой нарушила тишину Таня, её голос был хриплым от пережитого и безмерно довольным: — Нам, наверное, надо появиться на той дискотеке. Мария лишь недовольно мотнула головой, уткнувшись носом в её шею, впитывая ее запах, как единственную реальность. — А то дети… — Таня хихикнула, и смех ее вибрировал у Марии под щекой, — …они нас на словах поженят, если мы вдвоём не придем. Представляешь слухи? «Абгарян и Сирина слились в экстазе после провала». Звучит как название плохого романа. Мария вздохнула, но уже не так протестующе. Мысль о том, чтобы вылезать из этого теплого кокона и идти в шумный, яркий, осуждающий мир, была невыносима. Но Таня, как всегда, была права. Особенно после того неловкого случая, когда Аня застала их спящими в одной кровати, пусть и на разных краях. — Всего на полчасика опоздаем, — прошептала она, сама не веря в эту ложь, потому что один ее вид — растрепанный, сияющий и беззащитный — кричал бы о случившемся громче любых слов. — Обещаешь? — Таня поцеловала её в макушку, и ее губы были ужасно мягкими и родными. — Обещаю, — беззастенчиво солгала Мария, потому что в эту секунду она была готова обещать ей что угодно — луну с неба, вечную жизнь, еще один такой вечер. Лишь бы этот момент не заканчивался.

***

Спустя полчаса, которые пролетели как одно мгновение в теплой, сонной лени их объятий, Таня все-таки поднялась с кровати с театральным, преувеличенно-страдальческим вздохом, будто ей предстояло идти не на дискотеку, а на каторгу. — Ладно, принцесса, хватит нежиться. Подъем. Социальная повинность ждет. Мария, уткнувшись лицом в подушку, еще пахнущую Таней, лишь недовольно промычала, напоминая разбуженного кота, которого выгнали с теплой батареи. Её тело, расслабленное и тяжелое после близости, протестовало против любой мысли о движении, словно все кости заменили на свинцовые прутья. — Марусь, серьёзно, — голос Тани смягчился, потеряв театральность, — Мы приехали ради детей. И это их последний вечер. Твой последний вечер здесь, в этой помойке гламура. Ты должна на него посмотреть. Чтобы запомнить не только наш провал. И я без тебя не пойду. Буду дурой у двери стоять, как приклеенная. В этих словах не было ультиматума, была простая, железобетонная констатация факта. Они были командой. Теперь — во всем. И Мария вся сжалась под тяжестью этих слов, взглядов и новых, оглушительных чувств, как улитка, которую ткнули в раковину. Они одевались в полумраке, их движения были торопливыми, но полными странных улыбок и быстрых, обжигающих взглядов. Мария пыталась пальцами пригладить свои мягкие рыжие волосы, вставшие дыбом после страстных Таниных рук, глядя в смутное отражение в темном окне. Таня натягивала свое худи и вдруг, поймав её растерянный взгляд в стекле, подмигнула. Комок сладкой, щемящей нежности снова подкатил к горлу Марии, угрожая новой волной слез, но на этот раз — от счастья. Перед самой дверью, как перед выходом на сцену, Таня притянула её за руку и быстро, по-воровски, поцеловала в губы — короткий, пьянящий, поцелуй тайны, которую они теперь несли в себе, как драгоценный и опасный контрабандный груз. — Готовы к выходу в свет, мадемуазель? — Как будто на эшафот, — выдохнула Мария, но уголки её губ предательски дрогнули, выдав всю глубину ее лжи. Они вышли в коридор, и звук музыки, доносившийся снизу, стал набатом громче, навязчивее. С каждым шагом по лестнице сердце Марии начинало биться всё чаще, уже не от сладкого волнения, а от нарастающей, холодной паники. Она слышала смех, топот ног, громкий, примитивный бит — всю эту беззаботную, чужую и такую громкую жизнь, которая сейчас казалась ей враждебной. И вот они перед тяжелой дверью в зал, из-под которой пробивался пульсирующий, истеричный свет цветных прожекторов. Музыка гремела, буквально вибрируя в дверном полотне, словно пытаясь выбить его из петель. Мария замерла, как вкопанная, ощутив себя бабочкой, которую прикололи булавкой к косяку. Вдруг ей показалось, что эта дверь — не просто дверь, а магический порог в другое измерение. За ним — реальность, правила, сотни оценивающих глаз. И эти глаза увидят. Увидят всё: её растрёпанные волосы, её разгорячённую кожу, её огромную, кричащую тайну, написанную на лице крупными, неоновыми буквами. Они увидят её голой и уязвимой, как будто она вышла к ним не в платье, а в одном лишь белье и с табличкой «Только что занималась сексом с коллегой». — Я не могу, — резко, почти по-звериному, выдохнула она, отступая на шаг назад, в тень. Её лицо побледнело, как мел. — Таня, я… я не пойду. Это ошибка. Иди одна, пожалуйста. Скажи, что я… что у меня голова болит, мигрень, ради бога, скажи, что я отравилась, что угодно! Таня увидела настоящий, панический страх в её глазах. Она не стала спорить, уговаривать или читать лекции о силе воли. Она просто шагнула ближе, закрыв её собой от всего мира, и взяла Марию за локоть — твёрдо, но нежно, как берут самое хрупкое и ценное. Затем она наклонилась к её уху, так близко, что губы почти касались мочки, и её шепот прорвался сквозь грохот музыки с кристальной, заклинательной ясностью: — Маша. Слушай меня. Там, за этой дверью, — просто шум. Громкий, глупый и ничтожный. А здесь, со мной, — ты. Настоящая. Та, что смеётся. Та, у кого кожа, как шёлк, и которая целуется как девственница. Та, что ради моей улыбки может украсть маски с торта, наплевав на все эти дурацкие правила. Они ничего не увидят. Они увидят завуча. Строгого и невозмутимого. А я… я буду там танцевать только с тобой. Даже если мы будем стоять в разных углах зала. Потому что сегодня я увидела самую смелую женщину на свете. И я не собираюсь отпускать её руку. Ни сейчас, ни потом. Пойдём. Она отстранилась, всё ещё держа её за локоть, и посмотрела прямо в глаза — твёрдо, выжидающе, с безграничной верой, которая была сильнее любого страха. Мария слушала, и её дыхание, сбивчивое и частое, постепенно выравнивалось, подстраиваясь под ритм Таниного спокойствия. Эти слова не были пустой поддержкой. Они были правдой. Единственной правдой, которую она почувствовала на своей коже, губах, всем своим существом. Она кивнула, один раз, коротко и решительно. — Хорошо, — прошептала она, и в этом слове была вся ее собственная, новая, обретенная смелость. — Пойдём. И она сделала шаг вперёд, навстречу оглушительной музыке и сотням глаз, не отпуская Таниной руки — своего единственного якоря и главного доказательства того, что мир может перевернуться, но от этого он не рухнет, а станет только интереснее. Дверь распахнулась, и их накрыло волной звука, теплого воздуха, пахнущего подростковым парфюмом и свободой. Зал был полон — мелькали силуэты, подпрыгивающие под Земфиру, смех тонул в басах. Таня, едва переступив порог, тут же поймала ритм, её плечи начали едва заметно двигаться в такт, а пальцы сжали Машину ладонь чуть крепче. Их заметили почти сразу. — Татьяна Викторовна! Мария Генриховна! Ура! — раздались радостные крики. И тут же Уля, худенькая и юркая, как воробей, влетела в них, схватила Танину руку и, весело визжа, потянула в самый центр танцпола. Таня засмеялась, обернулась через плечо, и её взгляд на секунду встретился с Машиным. В нём был вопрос: «Ты в порядке? Если нет — мы уходим». Но Мария, к собственному удивлению, улыбалась. Смущённо, по-девичьи, прижимая сумочку к животу, будто щит. Она стояла у стены, как когда-то в юности на школьных дискотеках, чувствуя себя немножко не в своей тарелке, но уже не одинокой. Потому что её вторая половинка была там, в центре бури, и она сияла. «Боже, какая же она красивая», — пронеслось в голове у Марии. Танец был Таниной стихией. Каждое движение — от размашистого взмаха рукой до лёгкого покачивания бёдрами — было естественным продолжением музыки. В нём была та самая жизнь, энергия, которой так не хватало в выверенном, правильном мире Марии. Она смотрела и понимала, что всю свою взрослую жизнь она просто существовала, а сейчас — живёт. Её выдернул из мыслей старшеклассник Юра, с раскрасневшимся лицом и галантно пригласил на танец. Мария, на автомате включив режим «воспитанный педагог», кивнула и сделала несколько чинных, почти бальных па, думая лишь о том, как бы не наступить ученику на ногу. Но долго терпеть это Таня не собиралась. Через пару минут она подлетела, с комической серьёзностью взяла Марию за руку и, извинившись перед смущённым Юрой, оттащила её подальше. — Ну блииин, — надулась она, — а я с тобой медляк хотела! Но медленный танец уже затихал. И вдруг… в зале повисла пауза, а потом ритм сменился. Не привычной гитарной меланхолией, а настойчивым, пульсирующим битом, холодноватым и гипнотическим, как ночной город. Глаза Тани вспыхнули с такой силой, что Марии показалось, будто в них включили прожектора. — Маша! Это моя любимая песня!!! Дети вокруг тоже отреагировали — кто-то закричал от восторга, кто-то начал двигаться иначе, поддаваясь новому, незнакомому ритму. Мария растеряно улыбнулась и пожала плечами: для неё это был просто шум.

You keep me under your spell

Таня подошла ближе. Её взгляд приковал Марию к месту. Она не прыгала, как раньше. Её движения стали гипнотическими, но все еще чуть дергающимися под бит. Она провела указательным пальцем по воздуху между ними, как бы рисуя невидимую нить, связывающую их.

It's like I've waited—

Она медленно покачала головой, и в её глазах читалась целая история — история ожидания, которое она, возможно, сама до конца не осознавала.

You keep me under your spell

Таня подняла руки, ладонями к Марии, словно демонстрируя, что она — в её власти. Что она не сопротивляется. Что это — желанная неволя.

It's like I've waited too—

Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. Её губы тронула чуть заметная, почти грустная улыбка. «Слишком долго», — словно говорила она всем своим существом.

You keep me under your spell

It's like I've waited too long

Таня закрыла глаза на секунду, словно прислушиваясь к словам, проговаривая их, а потом снова уставилась на Марию. Её взгляд был тяжёлым, полным смысла.

But all the scars you can see

Она легким движением руки провела по своему лицу, будто стирая невидимые следы прошлого. Потом её жест стал указывать на Марию, но не обвинительно, а с пониманием: «Я вижу и твои шрамы».

They're permanent and I'm not

И тут Таня резко, почти вызовом, встряхнула головой, и её волосы рассыпались по плечам. Нет. Эти шрамы могут быть постоянными, но она — нет. Она живая. Она здесь. И она может меняться.

I want an innocent love

Она прижала обе руки к груди, к своему сердцу, улыбнулась и посмотрела на Марию с такой незащищённой, детской надеждой, что у той внутри всё перевернулось.

The rest of time

Её руки плавно разошлись в стороны, описывая огромный, бесконечный круг. «Навсегда».

But all the scars you can see

When I take my clothes off

Таня снова коснулась своего плеча, и этот жест был уже не о физической наготе, а о той самой уязвимости, которую она только что подарила Марии в номере. Она показала себя без всяких защитных слоёв. И тут, сквозь туман забытого английского и гипнотический ритм, до Марии начало доходить. Это была не просто песня. Это была исповедь. Это было про них. Про шрамы, про ожидание, про эту запретную, такую желанную невинность чувств в их уже немолодом возрасте.

Oh, ah-ah, uh-ah, ah-ah, oh

(They're permanent and I'm not)

Музыка набирала обороты, бит становился навязчивее. Таня, не отрывая от неё взгляда, снова начала двигаться, но теперь её танец был приглашением. Она протянула руки. И Мария, словно находясь под теми самыми чарами, о которых пелось в песне, сделала шаг навстречу. Её тело, скованное годами условностей, начало неуверенно подражать Таниным движениям. Сначала лишь покачивания, потом — смелее. Они взялись за руки, и Таня, смеясь, покрутила её вокруг себя. Им было плевать на окружающих. Они танцевали слишком близко, их тела постоянно касались, плечом к плечу, бедром к бедру, и с каждым таким прикосновением Мария чувствовала, как тает последний лёд. Она не понимала всех слов, но она понимала суть. Она понимала этот взгляд, полный обожания и обещания. И когда музыка пошла на спад, в последнем порыве, Таня обхватила её за талию, притянула к себе так близко, что они дышали одним воздухом, и поцеловала. Неглубоко, но без тени сомнения. Чувственно, по-хозяйски, закрепляя всё, что только что было сказано без слов. Рядом пятиклассница Даша, наблюдавшая за ними с интересом, похлопала в ладоши. Остальные не видели, с головой уйдя в свою вселенную. И в этот момент, с губами, всё ещё хранящими вкус Таниного поцелуя, под оглушительный стук собственного сердца, Мария вспомнила её же слова, сказанные несколько дней назад: «Секс — не апогей». И ведь действительно. Апогей — вот он. Сейчас. В этом гипнотическом танце. В этой песне, ставшей их гимном. В этой всепоглощающей свободе быть собой — сломленной, испуганной, но безгранично счастливой — на глазах у всего мира.