Рецепт счастливых отношений

      У Утахиме отношения с Годжо как клёвое кино.       Красивый, яркий постер; жанр — боевик и эротика, лучше пристегнуть ремни, ведь башню снесёт только в путь. Здесь нет интриг и расследований, зато есть громкие ссоры и такие же громкие примирения. От таких примирений ставят хороший такой рейтинг строго «18+». На такое кино родители детишек не поведут, зато пойдут парочки или одинокие люди, чтобы во время просмотра и потом душа пела, сердце трепетало, мозг плыл.       Член колом, пизда водопадом — классическая реакция, ведь от такого кино встают дыбом не только волосы и потеет не только кожа. Вот такое вот кино.       Небольшая гостиная, плоский телевизор, уютный диван. Сладкий попкорн — Годжо обожает сладкое до мозга костей. И солёный отдельно — Утахиме сладкое терпеть не может, пожалуй, даже сильнее, чем похабные шуточки Годжо. Но всё равно во время просмотра трешового кино, который тот комментирует от и до, она, как воришка, тянется своими пальчиками к его попкорну и берёт горсть.       С сахаром и похабными шуточками она смиряется, как смиряется с тем, что делится Годжо всегда неохотно. Неохотно передвигает свой любимый попкорн на середину, неохотно бурчит «так уж и быть, бери». Косится на Утахиме и фыркает, когда она — так уж и быть — берёт ещё. Не для угощения ради, нет, а просто чтобы тому жизнь мёдом не казалась. Пусть побесится.       Пока актёры на экране выясняют отношения по распределённым ролям, Утахиме с Годжо выясняют, сколько попкорна должно быть в доме, чтобы хватило всем.       Так-то всем и так хватает, им просто нужен повод, чтобы выебать друг другу мозги перед тем как выебать друг друга. Это такой у них ритуал. Кто-то зажигает свечи, жжёт травы, приносит тушку вороны на алтарь, если беды с башкой имеются.       А вот Утахиме и Годжо яростно спорят, чтобы потом так же яростно и с душой потрахаться. Вот так оно бывает.       У них не отношения, а сплошные американские горки с резкими поворотами и мёртвыми петлями. Иначе не назвать.       Вот их бешено заносит на повороте — и вот они ссорятся. Посуда летит прямиком в дурную голову Годжо, виновника её расшатанных нервов, разбивается на мелкие осколки о Бесконечность и разлетается по полу. Убирать потом будет, конечно же, Годжо, ведь это он виноват. Сам раздраконил, сам пусть убирается. Так Утахиме ему сообщает — громко и злостно, ей под стать. В своей едкой манере добавляет, как приписку «p.s» в конце длинного, истеричного обращения — «тощий придурок, бесишь меня».       Это Годжо очень сильно задевает. С хера ли он тощий? Вот там, где надо — он очень даже толстый. И когда надо — «тощий придурок» совсем не бесит, а очень даже нравится. Особенно, когда делом доказывает, где он не тощий. Здесь должное отдать надо бы — Годжо слов на ветер не бросает, демонстрирует всё во всей красе. Этим и бесит. Этим и восхищает. В здоровом теле здоровый член. Да же?       Ну да. Как-то так обычно парирует Годжо, довольный собой, аж светится, как дурацкая рождественская ёлка, расфуфыренная под самый джингл бэллз. Вот такое вот кино.       В титрах добавка — финальный аккорд, выплеск адреналина и громкое, пылкое — «бешеная истеричка». Ответная кипящая ярость откатывает к американским горкам. Поезд резко тормозит. В голову Годжо летит чашка с горячим чаем, а затем и чайник.       Поезд резко разгоняется — Годжо в мгновение сокращает расстояние, притягивает пыхтящую и ругающуюся Утахиме к себе и пылко, жадно и очень крепко целует. Больно сминает губы, шипит, когда та прикусывает их, и кусается в ответ. Скользит языком, слизывая с её губ кровь, с языка — стоны. Утахиме мычит, колотит кулаками по его широким плечам, царапает ломающимися ногтями спину, но всё равно находит себя, в конце концов, прижимающейся сильнее.       Поезд проносится до мёртвой петли и там же зависает. Годжо сминает её ягодицы, талию, грудь, лижет языком шею и приговаривает:       — Вот так, моя девочка, вот так.       И вот они шатают бедный кухонный стол, на котором нормальные люди обычно едят, а ненормальные — ссорятся и трахаются. И иногда едят.       — Тощий придурок, — выдыхает Утахиме, закатывая глаза, когда тощий придурок дразнит её тем, что тощим назвать та уже не может.       — Бешеная истеричка, — жарким шепотом парирует Годжо и шипит, когда острые зубы впиваются в его плечо. Теперь они разделяют это бешенство напополам, как и множество других моментов — как квартиру и в Киото, и в Токио, как постель в этих же квартирах, как один попкорн на двоих, из-за которого они громко ссорятся, потом так же громко мирятся.       Так строятся их уже давно не скрываемые отношения, и так поезд завершает свой маршрут, останавливаясь и остывая.       А потом разгоняется снова и снова, и снова, и снова.

***

      Когда Утахиме отправляет Годжо сообщение с «приезжай как только сможешь», а затем «и хорошенько прими душ», она не думает, что тот приедет буквально через пару часов.       Воскресенье, пробки, распроданные билеты или их скудные остатки по завышенным ценам. Для Годжо это вовсе не препятствия, ведь если он захочет — он сможет. Обязанности токийского учителя летят в трубу, ученики остаются с домашнем заданием и рано законченным уроком. Миссия на следующий день, записанная и в календарь, и в напоминалку в телефоне, откладывается. Иджичи сходит с ума от нагрузки, когда получает задание найти кого-нибудь на замену.       Годжо отодвигает всё на задний план, ставит ширму, выстраивает гигантскую стену с кривым отпечатком поцелуя. На нём — тонкие витиеватые прорехи от красной помады. Поцелуй ставит Утахиме. Годжо салютует «гудбай всем, детки, меня не трогать пару дней».       Его задница чует приключенческий зов, поэтому он откликается сразу же, как только получает сообщение. Его задница не подводит. Зов приключений действительно есть и — вот же совпадение — как раз-таки на его красивую, упругую задницу. Он мчится через весь город, стучится и, не дожидаясь приглашения, прошмыгивает внутрь, стоит Утахиме открыть дверь.       — И тебе здравствуй, — хмыкает она, но не возмущается. Прощает ему его выходку, потому что находит его до ужаса взволнованным и воодушевлённым. Взъерошенные волосы, небрежно натянутая куртка, обветренное лицо. Телепортировался или гнал на машине? Или обогнал поезд?       Когда дело касается секса, то он тут как тут. Утахиме фыркает. Все мужики одинаковые. Но её мужик всё-таки особенный, ладно, это отметить стоит. Он прям у неё мужчина. Но вслух она это не говорит, упаси боже, а то губа раскатается до километра, нос заострится, проткнёт острым кончиком облачко, на котором сидит Бог. Тот ниспошлет кучу проклятий, и всему виной опять самомнение Годжо. Ну кто бы сомневался.       Впрочем, это не важно. Утахиме жестом приглашает его к столу, но прежде велит хотя бы обувь снять. Годжо беспрекословно выполняет приказ, как послушный, хороший мальчик. Ставит свои, прости боже, ботинки от Prada аккуратно в угол, надевает тапочки от No Name, вешает куртку на вешалку и мигом садится за стол, сложив руки в замок.       — Ну что? — он весь светится, как рождественская ёлка. Был бы хвост — завилял бы им. А ещё облизывает взглядом каждый изгиб аппетитного тела Утахиме. На ней тонкая майка, без лифчика, с простыми шортиками. Девочка-нимфеточка, а самой тридцаточка плюс. Так обычно говорит Годжо и получает за это такой мощный втык, что в голове ветер свистит. Утахиме в шаге, чтобы запретить ему открывать рот, кроме как для того, чтобы полизать, пососать, поцеловать. В остальном — на ноль и на замок. Намордник бы ещё прикупить, что ли…       Но, конечно, она этого не делает, она же не радикалка там какая-то. В повседневке она обычно кидает в него чашку с горячим чаем в надежде, что хотя бы эта долетит.       Сегодня же она дразнит его своей медлительностью, тягучестью, загадочностью. Пускай подымится его шальная головка от мысли, чего же эта чертовка удумала. Утахиме наслаждается его нетерпеливостью, хитро прищуривается, сладко улыбается. Медленно достаёт спрятанный в шкафу пакет, выгибаясь так, что задницу эти шортики едва ли прикрывают. Она чувствует на себе цепкий, сверлящий взгляд и довольно хмыкает. Разгибается так же медленно, кошачьей походкой подходит к столу и осторожно ставит на него чёрный и плотный пакет.       — Ты пренебрегаешь своей излюбленной чистотой, — ухмыляется Годжо, облизнув сухие губы. Утахиме подмечает испарину на лбу. Как мило. — Мне уже страшно, что там. Бомба?       — Тебе понравится, — почти что шепчет она и с наслаждением мажет взглядом, замечая, как сильно Годжо сжимает челюсти от нетерпения. Тяжкое ожидание коптится в воздухе, растягивает оголённое напряжение. Терпение трещит, готовое вот-вот порваться по шву. Оно никогда не было его даром, уступая требовательности и любознательности.       Но сейчас Годжо всё больше похож на хорошего, терпеливого мальчика, который не раздражает Утахиме. Наоборот — слушается, радует. Ей так и хочется похвалить его вслух, но она сдерживается, иначе распаковка подарка отложится на долгие часы. Она это знает не понаслышке. Годжо только повод дай, и он, подобно подростку, загорится как факел и будет тушить себя её соками ближайшие часы, пока квартира не сложится штабелями от криков.       Утахиме дёргает головой от внезапно наваждения и достаёт коробку из пакета.       — Открой, — шепчет она, садясь рядом.       — Что там? Автомат? Пристрелить меня решила? — хохочет Годжо, но тут же замолкает, когда Утахиме никак не реагирует на его уморительную шутку, а лишь кокетливо улыбается. С трепетом наблюдает, как дёргается его кадык, когда он сглатывает и тянется к коробке.       Годжо раскрывает её медленно, постепенно, и когда на столе не остаётся ничего, кроме бумажного пакета, на котором красуется новенькая покупка, Годжо сначала бледнеет, а затем вспыхивает. Щёки горят спелым румянцем, а глаза расширяются.       Утахиме не знает, видел ли Годжо когда-нибудь член, кроме как своего, но знает — этот его точно удивит. Она так тщательно подошла к покупке — вертела его в магазине, присматривалась, трогала, сжимала. Проводила пальцами по каждой набухшей венке под слоем киберкожи. Консультант уверял в идеальном приближении к человеческой, напевал «ой, ну как настоящий, один в один». Конечно, ведь резиновый страпон с киберкожей, один в один, вздутыми венками и пунцовой головкой влетел Утахиме в копейку, но чего не сделаешь ради любимого мужчины.       И теперь лицо, искажённое в неподдельном, глубоком шоке, очень сильно радует Утахиме. У неё вообще сегодня необычайно приподнятое настроение, ведь весь вчерашний день она посвятила поиску той самой игрушки, которой она собиралась разнообразить их постельную жизнь. Не сказать, что она была скучной, но Годжо как-то предложил внести что-то новое, острое, крышесносное, и Утахиме не нашла причин ему отказать. Правда, был нюанс.       — Это… — он поджимает губы, сильно нахмурившись. — Это для кого?       — Для тебя, — довольно тянет Утахиме, постукивая пальцами по столу.       — Для меня? — Годжо откидывается на скрипящую спинку стула и нахмуривает брови. — У меня вообще-то свой есть, если ты не заметила.       — Я заметила, — Утахиме вытягивается, расправив тонкие плечи. — Но ты же хотел чего-то нового, — поджимает губы, не снимая улыбки. — Чего-то… Как ты сказал? — Отводит взгляд в сторону, нарочито причмокнув. — Острого, надрывного, горячего. Так же было, да?       — Да, но… — Годжо сомнительно смотрит на покупку, а затем на виновницу своего культурного шока. — Хочешь, чтобы я тебя… Им?       — Меня… Им… Что? — Утахиме хмурит брови и кривит губы в поддельном непонимании. Играется с огнём, как бы сказал Годжо, не обожай он эти игры. Он ими живёт, дышит и питается. Яркая радужка темнеет, зрачок едва расширяется. Дыхание, до этого ровное, окончательно сбивается. Весь его вид кричит о том, как опасно затевать с ним такие игры, но Утахиме знает его не первый год и играется с ним не первый год.       Она знает — Годжо пропустит выпад, но обернёт всё в своей манере, перехватив контроль. И пока этого не произошло, нужно действовать. Свести игру к одному простому решению — его согласию на то, чтобы сегодня быть под Утахиме.       И, кажется, Годжо этот настрой чувствует, оттого тягуче шепчет:       — Трахнул, Утахиме. — Он всегда был падок на подобные провокации. Устоять от ответной, конечно же, не может. В этом вся его безбашеная натура. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул этим членом? Двойное проникновение?       — Звучит заманчиво, но нет. — Утахиме отвечает быстро, потому что знает: сделай она паузу, отказать бы уже не смогла. Годжо повалил бы её прямо на пол и заласкал до смерти, не давая время даже на глоток воздуха.       — Тогда что?       — Я хочу поменяться ролями, — выдыхает Утахиме, сложив ладони в замок. У них здесь не просто обсуждение, кто кого сегодня трахнет. У них консилиум, на котором решается, чей член сегодня будет задействован: искусственный или настоящий. Утахиме настаивает на последнем, но Годжо всё ещё сомневается. — Понимаешь? Хочу, чтобы ты его принял в себя, Сатору.       — Ты хочешь… Хочешь меня им… — всё ещё сомневается.       — Именно. Тебе страшно сказать это слово? — поддевает иголкой, колет его раздутое эго и с удовольствием наблюдает, как он раздувает ноздри, ужаленный провокацией. — Страшно представить, что я могу… Трахнуть тебя?       — Ты уже это делала, когда скакала на мне, — парирует он, довольно хмыкнув. Славные деньки, когда овуляция была настолько сильной, что Утахиме хотелось чего-то нового. И то «новое» было простым желанием оседлать Годжо. Теперь же она хочет гораздо большего. — Чуть член мне не сломала.       — Не сломала же, — фыркает, закатив глаза. — Сейчас я хочу по-настоящему тебя трахнуть.       Последнее фраза звучит совсем не в духе добродушной и дисциплинированной учительницы Утахиме Иори. Что бы сказал Йошинобу, услышь он её сейчас? Что бы он сказал, увидь, что она предлагает Годжо и что она готова на себя надеть? Она не знает. Но зато точно знает, что бы сейчас сказала директору Йошинобу.       Пошли все к чёрту, сегодня мой день.       Кажется, Годжо чувствует её решительный, воинственный настрой поиметь его в задницу как можно скорее, пока лев, заваленный на спину ни кем иным, как кроликом, не начал приходить в себя.       — Почему такой размер? — спрашивает он, досконально разглядывая страпон. На вид сантиметров двадцать в длину и два с половиной пальца в ширину. Стандарт. Классика всех покупок, дальше — для тех, кто любит по самую глотку. Утахиме рассматривала такой монстр-член, но решила всё же для первого раза использовать классический стандарт.       — Ориентировалась на твой, — но, конечно же, она не может ответить иначе. С кем поведёшься.       — У меня больше, — почти что обидчиво бубнит Годжо. Ну кто бы сомневался. Раздутое эго задевается сомнениями в размере его члена. Годжо действительно особенный во всём — в шаманском мире, в красоте, в постели, но лишь в одном месте остаётся неизменным.       В классическом мужском.       — Плюс минус сантиметр, — Утахиме прикусывает губу, не в силах подавить улыбку.       Годжо смиряет её недовольным взглядом, в котором читается громкое, откровенное «я тебе это припомню», и Утахиме ответным, игривым даёт понять — она будет ждать этой минуты, но не сегодня.       Сегодня у неё другие планы, и в них входит свести все сомнения на ноль и убедить позволить прикоснуться совершенно по-другому, но-новому.       — Хорошая экокожа, — подмечает Годжо, когда тянется к подарку, берёт ремешки и трёт их меж пальцев. — И киберкожа.       Утахиме внимательно следит за каждым его действием, а затем тяжело вздыхает, когда тот обхватывает резиновый член ладонью и крепко сжимает. Красная, аккуратная головка остаётся торчать вместе с парой сантиметров кожи. Она действительно старалась выбрать по подобию Годжо, хоть и для новичков.       Она знает каждую его набухшую вену, каждый изгиб; знает, какой он на вкус, когда пульсируют в её рту; знает, какой он горячий и мокрый после её влагалища. Знает, как выглядит, когда не наливается кровью и как, когда истекает смазкой. Она всё это представляет сейчас и чувствует лёгкое покалывание в кончиках пальцев.       — Вот, почему ты хотела, чтобы я душ принял, да? — Годжо облизывает пересохшие губы и крутит член в ладони, рассматривая его с каждой стороны.       — Догадливый мальчик, — упоенно шепчет Утахиме, внимательно следя.       — Чувствую, что пожалею об этом, — хмыкает он, оставляя страпон и поднимая горящий взгляд. Утахиме читает в нём слабое согласие и дожимает:       — Не волнуйся. Я буду очень нежной, — уверяет она и кладёт ладонь на его. Большим пальцем оглаживает горячую кожу. Незатейливая ласка, но Годжо всегда достаточно одного робкого касания, чтобы захотеть. Он себе в этом не изменяет с шестнадцати лет. — Тебе понравится.       — Говоришь прямо как я.       — С кем поведёшься, — лениво пожимает плечами и наклоняет голову набок. — Тем более… У меня был хороший учитель. Он научил меня, как доставлять удовольствие.       — Да? — Годжо наклоняется ближе, отзываясь на порыв. Между ними ничтожные сантиметры. Они почти что соприкасаются лбами, смотрят друг другу в горящие глаза. Воздух в комнате звенит от закипающего притяжения.       — Да… — тихо, на выдохе. — Он научил меня быть осторожной и в тоже время напористой. Научил касаться так, чтобы боль смешивалась с наслаждением и чтобы выливалась в сильный оргазм.       — Вот как, — Годжо опускает взгляд на её притягательные, пухлые губы и облизывает свои. — Хороший у тебя был учитель, — он широко улыбается, с придыханием шепнув: — Страстный.       — Очень, — соглашается, ухмыльнувшись. — Поэтому тебе стоит мне довериться. — Медленно и тягуче она оглаживает его ладонь. Проводит пальцами по чувствительной кожи, сбивает его дыхание, вслушивается. Внемлет тому, как тяжело вздымается грудь и густо краснеют щёки. Как блестят донельзя красивые глаза. В пытливом взгляде ярко серебрится интерес. Годжо и хочется, и колется. Но, в конечном итоге, поддавшись умелому соблазнению, он шепчет:       — Я согласен.       Утахиме тянется к его лицу, осторожно оглаживает щёку и проводит большим пальцем по горячим губам. Сердце пропускает удар, когда Годжо приоткрывает рот, кончиком языка мазнув по пальцу.       — Остановишь меня, если будет больно? — она отнимает руку, медленно поднимается со стула, позволяя цепкому, пытливому взгляду впиться в её тело. Он мажет по каждому изгибу её красивого тела и горделиво цедит:       — Я не хрустальный, не сломаюсь.       — Строптивый, — Утахиме подходит к нему, запускает ладонь в непослушные волосы, оттягивает их, едва запрокидывая его голову. Смотрит в просящий взгляд.       — С кем поведёшься, — парирует Годжо. Возвращает острую шпильку и шипит, когда Утахиме больно натягивает его волосы и с силой оттягивает назад. Не сопротивляется, поддаётся. Позволяет вертеть собой в угоду своим прихотям; внимает словам, подставляется под касания и краснеет, краснеет, краснеет.       Как мальчишка, как подросток. Утахиме не говорит вслух, но она всегда безумно радуется, наблюдая, как Годжо в постели возвращается в свои мальчишеские годы с ней — становится сверх возбуждённым, жаждущим, изнемогающим. Таким, каким был в юности. И этот откат, это возвращение, этот отрезок времени, когда они занимаются сексом, окунаясь в бурную, чувственную юность, выжимает их досуха в каждом сильном оргазме.       Они оба требовательные, пылкие, жадные до друг друга. Оба не знают, когда остановиться. Оба выжимают друг друга досуха, доводят до предела, до мольбы, до слёз. Частенько это делает Годжо, но сегодня Утахиме перехватывает контроль и впервые за годы отношений шепчет ему:       — На колени, милый.       И задыхается, и дрожит, и судорожно дышит, когда Годжо, откинув стул, без промедления опускается на колени, больно стукаясь коленными чашечками о пол. Утахиме тихо шипит, чувствуя его боль, но тому просто адски плевать. На лице — азарт, острое желание, ожидание. За ширинкой — просьба действовать. Сделать с ним что-нибудь, сжать, взять. И выжать досуха, чтобы весь святой дух испустился.       Кто Утахиме такая, чтобы отказать ему в этой просьбе?       — Сними с меня шорты, — шепчет одними губами и прикрывает дрожащие веки, когда Годжо, повинуясь, тягуче оглаживает широкими ладонями гладкую кожу ног, ведёт выше, просовывает пальцы под резинку и тянет их вниз вместе с бельём.       — Я сказала снять шорты, — она снова запускает ладонь в его мягкие, непослушные волосы и оттягивает. — Но ты, проныра, стянул ещё и бельё. И как мне с тобой быть?       — Прости, — жалобно выдыхает Годжо. Ему ни чуть не жаль, но он разыгрывает эту сценку, следуя чужому желанию. Утахиме хочет подчинить? Пусть подчиняет. Годжо не против поиграть по её правилам, как хороший, послушный мальчик. Послушные мальчики, даже самые опасные, самые сильные и пиздатые, с буквой S на лобке, слушаются своих женщин.       — Прости?       — Прости… Госпожа? — свистящее шипение. Волосы больно натягиваются на скальпе. Его Госпожа очень довольна, хоть и выпускает коготки, чтобы тот помнил, под кем он сейчас.       — Так-то лучше, — Утахиме на малом не останавливается. Она изводит, выводит, доводит до греха. Переступает через шорты, бёдрами облокачивается на стол и разводит ноги в стороны демонстрируя то, ради чего Годжо сорвался с места, послав к чертям и учительские обязанности, и миссию. Самое желанное, прекрасное, сладкое, так им любимое. Слаще фруктовых моти и острее красного перца. Незабываемый вкус, который он всегда раскатывает во рту вместе со слюной, а затем проглатывает. Кроет и вставляет похлеще кокса, скажет он. А Утахиме скажет: — Покажи мне, как тебе жаль. Залижи вину.       Ох, наблюдать за тем, как тяжело Годжо сглатывает и как мелко его начинает потряхивать — одно наслаждение.       Одно наслаждение смотреть, как он подползает к ней на коленях, как жадно обводит глазами её сочащуюся промежность, как по одному его взгляду понятно — он уже вылизал её так, что ноги затряслись вместе со столом.       За таким Годжо действительно очень приятно наблюдать. Покорность прирученного зверя сводит с ума. Опасение, что он в любой момент может сорваться, щекочет кожу до мурашек, но в груди теплится стойкая вера — он этого не сделает. Он никогда не разочарует Утахиме в постели, никогда не перейдёт эту черту и никогда не нарушит данное слово, если дело касается секса.       Утахиме с особым упоением отмечает, как верен Годжо в сексе. Хороший, послушный мальчик. Утахиме никогда не сравнивала его с животным, считая это слишком унизительным, но то, что он сейчас делает — самый что ни на есть звериный порыв. Ослепительная жадность, с которой он припадает к её щели. Сила, с которой он давит языком на пульсирующий клитор. Гортанный рык вибрирует в его глотке, когда Утахиме запрокидывает голову и надсадно стонет.       Всё это в нём соткано по подобию звериному, а не человеческому и уж тем более не божьему. Бог покинул эту квартиру, как только Утахиме решила купить этот страпон и предложить его Годжо. Бог, вдоволь наслушавшись их разврата, оставил это дело на любознательных соседей. Вот так.       Те наверняка сейчас вторую пачку сигарет выкуривают на балконах. Утахиме в своей похоти не сдерживается — стонет слишком громко, оттого Годжо ещё сильнее скользит языком. Он вылизывает половые губы, толкается им в узкую щель, ласкает кончиком клитор, и так по бесконечному кругу.       Утахиме громко вскрикивает, когда Годжо толчком подсаживает её на стол и, подхватив под бёдра, сильнее впивается губами. Широкая, довольная улыбка растягивается на губах, пока Годжо ласкает другие губы. Пожалуй, самые сладкие, самые вкусные, иначе он не старался бы так сильно и так отчаянно сожрать Утахиме. Он втягивает её половые губы в рот, посасывая, затем возвращается к клитору, всасывает его, ласкает языком. Очень сильно старается угодить своей. Все мысли лишь об одном — как доставить своей Госпоже тонну удовольствия, от которого затряслись бы ноги, заполыхало тело, затекла бы ещё больше щель.       Годжо и правда хороший мальчик. Без «как».       Слюни вперемешку с её смазкой пачкают ему лицо, нос больно впивается, нечем дышать, но удовольствие настолько яркое и сильное, что им обоим на эту боль кристально поебать.       Утахиме сдерживает рвущиеся наружу слёзы. Они у неё всегда — от обиды, от злости, от острого, крышесносного наслаждения. Именно это преследует Годжо — хочет, чтобы она плакала. Хочет, чтобы её пресловутый контроль затрещал по швам, освобождая горячее, нуждающееся нутро, требующее его члена как можно скорее. Быстрее, сильнее.       Поэтому он ласкает её, как будто от этого зависит его жизнь. Ест её, как будто если перестанет, то тут же умрёт. Пьёт её большими глотками. Утахиме не видит, как дёргается кадык, но слышит эти короткие стоны от глотков. Слышит и не может перестать думать о том, как же он хорош. Невообразимо, чертовски, просто пиздецки, мать его, хорош.       И пока она теряется в этих ощущениях, Годжо отпускает её бедро и тянется к своему члену. Он стоит колом, натягивает шов чёрных брюк с отчётливо виднеющимся мокрым пятном. Утахиме как сквозь толщу воды слышит, как шуршит ткань и тут же отсекает:       — Не смей. Не смей касаться себя, пока я не разрешу.       Их взгляды сталкиваются, разбиваются друг о друга, как машины — всмятку, без выживших. В её, жёстком и горящем, читается хлёсткое «подчинись мне». В его, пылком и жаждущем, — жгучее, отчаянное «стерва». Он не говорит это вслух, но Утахиме слышит его мысли, читает их в бешеных глазах.       Тормоза начинают отказывать. Поезд несётся по крутым рельсам американских горок. Дикое, почти невыносимое возбуждение отключает все предохранители. Все держатся на честном слове и молятся, но Бог послал эту адскую, безбожную и развратную тусовку к чёртям. И теперь именно они танцуют в их гудящих головах. Такая вот ирония. Утахиме запускает ладонь в идеально белые, как чистейший кокс, волосы, сминает пряди и злостно притягивает к себе, между ног. Годжо не успевает ничего ответить, лишь громко стонет, когда та начинает вскидывать бёдра, безудержно потираясь о его лицо.       — Блядь, — рвано, зажато выдыхает он. Слова тонут в глубинах скользких складок. Утахиме скользит промежностью по его губам, щекам, носу. — Ох, блядь, — мычит Годжо, цепляясь руками за стол и царапая поверхность ногтями.       Его голос, громкий и хриплый, сливается со стонами Утахиме. Они звучат в унисон, и от их страсти кажется будто сотрясаются стены и сыплется штукатурка. Утахиме продолжает ласкать себя его лицом, всё больше подбираясь к оргазму.       Годжо широко раскрывает рот и высовывает язык, и Утахиме приходит в дичайший восторг. Красная, мокрая и скользкая, она трётся промежностью о язык Годжо, чуть ли не полируя себя им. Сервис нереально хорош, ни дать ни взять, просто наивысшая похвала, пять звёзд на официальном сайте и огромный отзыв с «p.s» в конце — «кончила как не в себя». Конечно, не в себя. На Годжо. На его высунутый, как у собаки, язык. Но тот только этого и хотел. Весь его вид кричит об этом, подгоняя и мотивируя. Весь его вид визжит ей в уши — «давай, давай, давай, давай». Поддержка класса люкс. Круглосуточная и заботливая. Слова доведут до исступления, язык до оргазма. Всё по Фрейду.       Поэтому Утахиме не сдерживает себя, когда чувствует сильное потряхивание и покалывание в клиторе.       Её выворачивает наизнанку. Стоны сотрясают шаткие стены, бегут вверх по стояку и доводят соседей до горячки. Оргазм настолько сильный, что она прижимает Годжо ещё плотнее и смыкает ноги, полностью наплевав на его нехватку в кислороде. Он на неё тоже плюёт, как будто это не острая нужда, а лишь маленькая потребность.       Ею можно пожертвовать в угоду чему-то большему — поеданию самой сладкой щели на свете, например. От неё у Годжо, как он сам говорит, скоро кариес появится и гастрит разыграется. Утахиме, конечно же, охотно верит и плотно сжимает содрогающиеся ноги, пока удовольствие прошивает её тело.       И когда она опускает Годжо, тот выныривает из неё с тяжким, судорожным вздохом. Весь покрасневший, мокрый и растерянный от ощущений, он кажется ей ещё более привлекательным. Ему идёт быть её: идёт её смазка на лице, её губы на его члене, её влагалище, обволакивающее горячим волокном. Ему идёт быть в ней, на ней и совсем скоро под ней.       Ему идёт быть мужчиной Утахиме Иори, и от этого понимания у обоих сносит крышу. Утахиме приходит в его жизнь простой шаманкой, вечно раздражённой и угрюмой, ненавидящей его шутки, но, в конечном итоге, связывающей свою жизнь с его. Она становится женщиной самого опасного на свете мужчины, и подаёт это так, будто это Годжо безумно повезло.       Впрочем, так оно и есть, чёрт возьми. Годжо Сатору безумно повезло, и от понимания этого хочется ещё сильнее ласкать. Утахиме видит его желание, его боль от крепко стоящего члена.       — Идём в спальню, — мягко шепчет она, — Ты был хорошим мальчиком, — и оглаживает волосы, убирая липкие, мокрые пряди со лба. — Можешь подняться.       Послушному мальчик по имени Сатору ничего дважды повторять не нужно. Послушный мальчик Сатору выполняет всё с первого раза и даже не заставляет сомневаться в себе. Поднимается с колен с большим стояком, но не смеет его касаться, ведь он же послушный мальчик Сатору. Ластится под касания, как щенок. Кто бы мог подумать, что в обличии человека, способного Вселенную поставить на колени, будет скрываться такая чувственная, нуждающаяся в заботе натура.       Утахиме оглаживает его мокрое лицо и довольно улыбается. Радуется тому беспорядку, который с ним сотворила, точно художник радуется рождению величайшего искусства из-под его кистей.       Утахиме ощущает себя самым что ни на есть настоящим художником — когда берёт покупку и тянет Годжо в спальню, когда кидает страпон на постель, а Годжо ставит рядом. Её личная мальчик-игрушка. Она любуется им, поедает взглядом, как некогда он поедал её между ног. Качает головой, проглатывая «как же ты красив» и «как же тебе идёт быть моим».       Впрочем, он это знает. Кивает её мыслям и тянет губы в улыбке, облизывает их и тяжело дышит. Дрожит, точно на ветру; красный до безобразия, возбуждённый до безобразия, — и оттого до безобразия красивый. Произведение искусства в коже человека. Сильнейший шаман современности, самый опасный и могущественный на поле боя, но в киотской квартирке Утахиме Иори не более, чем нуждающийся и пылающий мальчишка. Вот так.       Утахиме возвращает его в лихие шестнадцать, когда юность кипела в венах и пенила кровь. Дурость била в голову, поэтому возбудиться Годжо мог от чего угодно.       Сейчас всё стало сложнее, но Утахиме всегда умела вернуть его в те деньки, как потерянного ребёнка домой. Она могла создать уют, погрузить в ласковое тепло, закутать в мягкий кокон. Дать чувство безопасности. Ему этого всегда до безумия не хватало. Влюбиться и довериться Утахиме было лишь вопросом времени.       И вот теперь, он стоит посреди спальни и ждёт распоряжений. И когда Утахиме тягуче шепчет:       — Раздевайся.       Годжо исполняет приказ в мгновение ока. Стягивает с себя водолазку, расстёгивает брюки, тянет их вниз вместе с бельём, высвобождая красивый, налитый кровью член. Он налит ещё сильнее, чем раньше. Стоит так болезненно, так сильно, что голова кружится. Утахиме видит, как Годжо терпит из последних сил, стараясь не сойти с ума от острого желания ощутить узость и жар любимого им влагалища. Хочет ощутить это горячее нутро до трясучки, до воя, до слёз сильно. Просто до опиздинения как сильно.       — Прошу… — жарко шепчет Годжо, прикусывая губу. — Прошу…       — Бедный малыш, — Утахиме заигрывающе подходит, оглаживает щёку, шею, плечо. Опускает взгляд на обильно сочащийся член. — Так сильно болит?       — Очень, — Годжо зажмуривается, поддаваясь под каждое касание. Размыкает губы, пропуская стон. Всем видом умоляет дать ему кончить. — Коснись меня… — жалобно, на выдохе. — Прошу…       — Ты просишь? — почти что лениво тянет она. Играется с ним, как кошка с мышкой, зная, что он обязательно припомнит ей это. Но до тех пор: — Проси сильнее.       — Умоляю, — задыхается. — Умоляю… — тяжело сглатывает и всхлипывает, содрогаясь всем телом. Его трясёт от дикого, яростного возбуждения, будто Утахиме действительно поразила его своим бешенством через укус. Впрыснула вирус вместе со слюной в кровь, и теперь он поражал его мозг, делая таким послушным, хорошим, славным… — Да сделай же что-нибудь, Утахиме! — умоляющим.       Утахиме толкает его на кровать, с упоением подмечая, как легко поддаётся его каменное тело. Её сила никогда не сравниться с его, её техника в подмётки не годиться его, но постель — это то место, где они абсолютно равны. Здесь нет разницы в силе, в социальном статусе, в цепи шаманской системы. Здесь всё это дерьмо меркнет и не остаётся ничего, кроме оголённого, искрящегося, как проводка, возбуждения.       И когда Утахиме следует за ним, увлекая за собой Годжо — весь мир теряет краски, оставляя лишь их двоих в едва стоящих стенах собственной квартиры.       Годжо хватает руками за изголовье кровати. В его голове истошно воет насыщенный красный — предупреждает о надвигающемся шторме по имени Утахиме Иори. Она седлает его и медленно, дразняще сминает свою грудь сквозь тонкую ткань майки. Красный вопит в его голове, когда она играючи оттягивает соски и повторяет между делом.       — Не смей меня касаться.       Послушный мальчик Сатору кивает по инерции. Он не собирался, но на приказ отвечает сразу же.       Красный вопит, когда Утахиме оглаживает свою талию, скользит ниже, разводит пальцы на половых губах, демонстрируя то, насколько красивое у неё естество — зацелованное Годжо, мокрое, скользкое и всё-всё — его, для него.       Никому не позволено прикасаться к Утахиме так, как Годжо. Никому не позволено её целовать и уж тем более брать. Одна мысль об этом злит до трясучки. Годжо убьёт любого, кто даже помечтать об этом посмеет. Если нужно будет — вырежет весь род, потому что когда дело касается одержимости своей женщиной — он готов идти до конца. Один её приказ, одно указание пальцем на обидчика — его не будет в живых в следующее мгновение.       Поэтому об Утахиме другим мужчинам лучше не думать, они оба это знают. Но как же ей порой хочется его подразнить, хоть и цена у этого слишком высокая. Она не хочет лицезреть чью-то незаслуженную смерть, поэтому изводит Годжо в безопасном месте — в постели, где они могут кусаться от ревности, целоваться и трахаться до изнеможения. А потом сгорать от ревности друг к другу.       Поэтому красный просто разрывается на части, когда такие мысли крутятся в голове, а затем покидают голову одна за другой, стоит Утахиме стянуть с себя майку и расправить плечи.       Красивая, мягкая грудь манит до жаркого, мокрого поцелуя.       — Блядь, — выдыхает Годжо, облизнув губы и сильнее впиваясь пальцами в изголовье.       — Помнишь тот день, когда ты заперся со мной в кладовой техникума? — Утахиме одной рукой сжимает грудь, а второй раздвигает половые губы, пропуская меж них член Годжо. — Вырвал меня посреди занятий, я даже не успела ничего толком своим ученикам объяснить. — Горячая кожа обжигает, когда Утахиме начинает медленно тереться промежностью. — Тебе было плевать, ведь ты хотел трахаться. Помнишь?       — Да… — Годжо закатывает глаза. Член болезненно подрагивает. Утахиме берёт его в ладонь и, чуть приподнимаясь, водит пунцовой головкой по клитору, похлопывая по нему.       — Ты запер нас в кладовой, прижал меня к себе и так сильно поцеловал. У меня голова закружилась. — Утахиме ахает, когда набухшая головка сильно задевает клитор. — Ты так сильно хотел меня, что тебе было плевать, занята ли я, урок ли у меня. Тебе даже было плевать, застукает ли нас кто, — Утахиме закатывает глаза, когда клитор начинает болезненно тянуть от того, как сильно она трётся о член. — А потом ты развернул меня спиной к себе, стянул брюки и тра- — Утахиме вскрикивает, когда Годжо на пробу толкается бёдрами, но мажет головкой мимо щели.       — О да, — хрипит Годжо, когда Утахиме хватает его за горло, едва сдавливает и цедит сквозь зубы:       — Ещё раз так сделаешь — я прекращу.       — Прости… — задушено выдыхает он, сморгнув влагу с глаз. — Прости.       Утахиме милосердная и добрая Госпожа. Зла на послушного мальчика Сатору не держит, поэтому продолжает сразу же:       — В тот день тебе даже не пришлось как следует меня готовить, ведь я уже была такой мокрой, — она отпускает его член; с громким шлепком он прижимается к низу живота Годжо. Утахиме продолжает медленно скользить на нём, мокром и раскалённом, как в литейной. — Прямо как сейчас. Помнишь?       — Боже, да. — стонет Годжо, пока Утахиме раскачивается волной, всё сильнее потираясь о его член. — Да! — ещё одно покачивания. — Да! — ещё одно. — Да!       И ещё, и ещё, и ещё, пока Утахиме не чувствует, как его оргазм начинает постепенно приближаться. И когда до него остаётся лишь пара скупых движений, Утахиме замирает. Встречается с плаксивым, ужасно разочарованным взглядом и качает головой, цыкая.       — Нет, малыш, — она оглаживает ладонями его плечи, грудь, крепкий пресс. Проводит ногтями по старому шраму, оставленному в его первом кровавом бою. Под чужое свистящие дыхание шепчет: — Не сейчас.       — Пожалуйста…       — Знаю, — она наклоняется, оставляя робкий поцелуй на шее, ключице, груди. Вбирает сосок в рот, ласкает его языком под громкие, сбивчивые стоны и, отпустив его, шепчет: — Знаю, детка. Потерпи ещё немного.       Годжо до боли прикусывает губу и зажмуривается. Утахиме может только догадываться, как сильно он старается держаться. Не перевернуть их, не подмять Утахиме под себя, не заласкать, зацеловать, затрахать до смерти, чтобы она пожалела сто раз, что предложила ему эту затею, что вообще решилась играться с ним.       Но хороший и послушный мальчик по имени Сатору так не делает, нет. Возбуждённый, доведённый до предела, но всё же стойкий, он держится из последних сил, и Утахиме знает тому причину. Он хочет порадовать её, доставить ей наслаждение, позволив играться с ним. Утахиме принимает эти правила игры, переиначив их под свой лад.       Когда Утахиме слезает с его бёдер, оставляя мокрый член подёргиваться от желания, Годжо судорожно вздыхает.       — Я буду очень осторожна, хорошо? — шепчет она, поглаживая того по голове.       Он не отвечает, лишь послушно кивает, смаргивая слёзы с глаз.       — Теперь будь хорошим мальчиком, — она покрывает поцелуями его щёку, прокладывает дорожку поцелуев до уха и втягивает мочку. — Ляг на живот.       Послушный мальчик Сатору идеально выполняет просьбу, не помедлив ни секунды. Переворачивается, утыкаясь лицом в подушку и цепляясь за неё пальцами. Утахиме обожающим взглядом облизывает его широкую спину, шершавый шрам, идеальную талию, бёдра, упругие ягодицы с ямочками, длинные ноги.       Красив, как смесь греческого Бога и Дьявола из Преисподней. Убийственно красив — особенно, когда вот так беззащитен, когда настолько доверяет Утахиме, что готов позволить ей делать немыслимое. Доверяет настолько, что разрешает трахнуть себя, чёрт возьми, страпоном.       Утахиме продолжает оглаживать его плечи, спину, талию. Скользит ниже, касается ягодиц, крепко сжимает их и, резко отпустив, шлёпает. Громкий вскрик срывается с его губ, Годжо сильнее утыкается лицом в подушку. Она шлёпает его ещё и ещё, пока его задница не становится под стать красному сигналу, воющему в его голове.       И когда его кожа пестрит сочным бордовым, а шмыганья становятся непрерывными, Утахиме тянется к заранее заготовленным презервативам и разогревающей смазке на тумбочке и выливает себе на пальцы.       — Будет немного неприятно, — чистой рукой она оглаживает подрагивающее бедро, оттягивает упругую кожу, а второй тянется к плотно сжатому отверстию. — Будь умничкой, не дёргайся.       Она огибает пальцами его плотно сжатое кольцо мышц, толкается средним пальцем внутрь и вздрагивает, когда Годжо громко вскрикивает и чертыхается.       Послушный мальчик Сатору изо всех сил старается не дёргаться. Держится, как может, комкает пальцами подушку, хныча. Утахиме полностью вводит палец, вынимает его и вводит ещё раз. Кожей ощущает разогревающую смазку и то, как потряхивает её любимого мужчину.       — Я сейчас кончу, — жалобно хнычет он.       — Потерпи ещё немного, — жарко шепчет Утахиме, на секунды останавливаясь.       Ждёт, когда трепет Годжо охладится, позволяя ей продолжить с ещё большей силой. Она вставляет в него уже два пальца и стонет вперемешку с громким вскриком. Послушный мальчик Сатору не дёргается, как и было велено, но стонет так жалобно, так сладко, что хочется затрахать до смерти. Теперь Утахиме понимает, что чувствует он, когда разводит её ноги в стороны, засаживая член в горячую тесноту.       — Умничка, — нашёптывает она, то размашисто засаживая пальцы, то разводя их в стороны. — Умничка.       Годжо продолжает дрожать и стонать даже тогда, когда та отнимает пальцы и тянется к страпону.       — Я хочу, чтобы ты смотрел, как я надеваю его, — подзывает она, расстёгивая ремешки. — Давай, малыш, посмотри на меня.       Годжо поворачивает голову, и у Утахиме спирает дыхание от того, насколько он красный, мокрый, заплаканный. От того, насколько сильно он возбуждён, от того, как сильно дрожит всем телом, от того, как текут горячие слёзы по его горящему лицу. Он, не отнимая взгляда, смотрит, как Утахиме осторожно надевает страпон, застёгивая его и правильно фиксируя.       А затем едва слышно стонет, когда Утахиме вскрывает презерватив, раскатывает его по члену, льёт смазку на киберкожу и размеренными движениями распределяет её. Медленно, тягуче, как будто это её собственный член.       — Нравится? — жарко спрашивает она, облизнув и прикусив губы.       — Да, — хрипло выдыхает Годжо, а затем ахает, когда Утахиме подползает ближе.       Габариты Годжо не позволяют особо разгуляться, но Утахиме находит для себя удобную позу — пропускает чуть разведённые ноги Годжо между своих, широко расставленных. Свои ступни она кладёт на его подколенные ямки, а руками упирается в поясницу. Оглаживает её — медленно, ласково, успокаивающе. Постепенно спускается ниже, круговыми движениями сминает горящие ягодицы. На языке вертится сладкий комплимент, и Утахиме не может сдержаться, чтобы не озвучить его:       — Ты очень красивый, малыш, когда вот так нуждаешься.       Тихий смех срывается с его губ вперемешку с судорожным стоном, когда Утахиме одной рукой оттягивает ягодицу, а второй направляет член.       — Потерпи немного, — успокаивающе шепчет она и начинает медленно проникать. Головка входит без препятствий, и Утахиме по незнанию резко дёргается вперед, вгоняя до половины.       Годжо пробивает током. Годжо резко подбрасывает. Годжо кричит в подушку так сильно, что слышит весь дом. Годжо заставляет Утахиме испуганно замереть.       — М-мне остановиться? — хрипло тянет она, успокаивающе оглаживая подрагивающие бёдра.       — Нет! — вскрикивает он, вперив в неё блестящий, мокрый взгляд. В нём — вся острота испытываемых ощущений. Тело — натянутый нерв. Если прислушаться, то можно услышать, как оно дребезжит. Годжо ломает все законы физики, когда дело касается удовольствия. Оно течёт по венам жидким азотом, поднимает волосы дыбом и заставляет его умоляюще застонать:       — Продолжай… — жарко, жалобно, на выдохе. — Продолжай, Утахи…       Годжо не успевает договорить — захлёбывается очередным стоном и кричит навзрыд, когда Утахиме медленно вводит член до самого конца и на мгновение замирает, давая привыкнуть.       Она раскачивается медленно, не спеша. Темп, так сильно ненавистный ею, сейчас приходится очень кстати. Годжо принимает её до самого конца, цепляется пальцами за наволочку, тянет её в стороны и стонет. Лицо настолько красное, будто мощный выброс радиации обжёг его в одно мгновение. Будто все нервы полопались в организме, обострив все чувства до предела. Годжо стонет, подмахивает бёдрами, принимая член так хорошо и глубоко, что теперь уже у Утахиме сносит крышу.       Она наращивает темп, загоняя всё сильнее и сильнее, пока стоны не перерастают в крики.       — Услышат, — загнанно шепчет она. — Услышат, малыш.       Годжо обратно утыкается в подушку и продолжает громко стонать.       — Хороший мальчик, — упоенно щебечет, целуя в стриженный затылок.       Годжо прекрасен — когда надсадно стонет и всхлипывает, когда плачет от удовольствия, когда дрожит всем телом, не в силах совладать с ощущениями. Он прекрасен, когда он трахает, доводя до исступления, и прекрасен, когда его трахают. Утахиме не может не нарадоваться от того, как прекрасно всё оборачивается.       Она засаживает член так глубоко, как только может, держится за его поясницу, вгоняя до основания, сминает ягодицы, то шлёпая, то оттягивая. С наслаждением наблюдает, как течёт смазка из его отверстия. Её слишком много, и от этого слишком грязно, слишком горячо, слишком сильно.       Слишком, блядь, охуенно.       Охуенно настолько, что сейчас голова взорвётся.       — Малыш, ты создан для того, чтобы тебя ебали, — почти что присвистывает она, и широко улыбается, услышав смех вперемешку со стоном.       Дисциплина и чопорное воспитание трещит по швам. Утахиме позволяет себе сквернословить, потому что сейчас она ни черта не правильная, не чистая, не безупречная. Сейчас она возбуждённая, испачканная, страстная.       Сейчас вся эта грязь кажется её правильной, оттого настоящей. Она в своей стихии — властвует над самым опасным мужчиной на свете, который ещё вчера гнул раком проклятия, а сегодня гнётся под Утахиме. Было бы разумно выбрать мужчину с настоящим членом, но Годжо никто не нужен, кроме неё.       Пройдя долгий путь из стремительных взлётов и падений, он, как никто другой, ценит надёжность в отношениях. Хоть он сам едва ли мог раньше дать эту надёжность, Годжо делает всё возможное, чтобы доказать — ему можно верить, можно доверять.       И на этот секс он соглашается так же, чтобы доказать это.       Его желание быть с Утахиме кидает в спонтанные, смелые решения, ведущие к одному простому действию — к стонам от её касаний, от рваных движений. Она неопытна, но при этом доставляет такое острое наслаждение, что Годжо умывается собственными слезами.       Утахиме движется и напирает сильнее, глубже, пока этого не становится слишком много. Пока чувства не достигают своего предела, выливаясь в один сплошной, крышесносный оргазм.       — Чёрт, — глубокий толчок. – Чёрт! — ещё толчок. — Чёрт! — ещё. — Ах, блядь! — и ещё.       И ещё, и ещё, и ещё, и ещё, пока Годжо не начинает колотить. Его выкручивает наизнанку и лихорадит, как в мощном припадке. Утахиме слышит, как он шмыгает носом, захлёбываясь в слезах и стонах, — и так она понимает, насколько сильным у него вышел оргазм.       — Умница, — выдыхает Утахиме, опускаясь грудью на его дрожащую спину. Обнимает его за трясущиеся плечи и ласково целует в шею. — Умница моя. Ты очень хорошо порадовал меня, милый. В награду, — она прикусывает мочку уха, лизнув ушную раковину, — можешь взять меня так, как тебе угодно.       Утахиме не успевает разогнуться. Не успевает даже сделать вдох — послушный мальчик Сатору переворачивает их в одно мгновение, разрывает ремешки, откидывает страпон в сторону и подминает под себя.       — Хороший мальчик, — подначивает Утахиме. Хоть контроль теперь у него, она словами напоминает ему, кто ему разрешил взять сейчас лидерство. Кто дал на это согласие и благодаря кому теперь он может взять её в своей любимой позе. — Так держался…       Годжо лихорадочно проводит ребром ладони по промежности Утахиме и находит её ужасно мокрой, жаждущей разрядки точно так же, как и он. Она думает, что будь у него силы на то, чтобы помучить её в ответ — он бы это сделал, но всё, о чём он может сейчас думать, — это как трахнуть её до звёзд перед глазами и вытекающего мозга через уши.       Ему не нужно касаться себя, чтобы снова возбудиться. Его член встаёт снова, стоит ему только посмотреть на покрасневшее, насквозь мокрое и скользкое лоно.       — Ох, блядь, — задушено выдыхает Годжо, облизнув губы и направив член в щель.       Он проникает в неё одним толчком и сразу же берёт быстрый темп. Не мелочится — не раскачивается, не подбирает ритм. Засаживает резко, быстро, размашисто, не сбиваясь с ритма, точно демонстрируя — «вот, смотри как надо трахать». Утахиме обязательно запомнит, ведь она повторит этот секс ещё раз и ещё.       Она упирается руками в изголовье кровати, чтобы не стукаться макушкой, запрокидывает голову и громко стонет. Каждый толчок — касание оголённых нервов. Годжо себе не изменяет — берёт жадно, без промедления, как будто от этого зависит его жизнь. Как будто если сделает иначе — Утахиме отречётся от него, разорвёт все отношения и вычеркнет его из своей жизни.       Он засаживает так быстро и глубоко, что Утахиме закатывает глаза и прикусывает губы. Соседи наверняка уже готовы стучаться в их дверь вместе с полицией, но все эти мысли рассеиваются пеплом, когда Годжо прижимает её колени к постели, сгибая пополам, и трахает так развязно, что у Утахиме текут слёзы и кровят губы.       И всё равно она смотрит на него, как довольная Госпожа, спустившая своего пса с поводка. Это она позволила им перевернуть их. Это она позволила ему подмять её под себя и трахнуть. Это она разрешила ему взять контроль. Каждый толчок — попытка взять верх, но Утахиме лидерство не отдаёт даже тогда, когда послушно принимает его член. Её взгляд — гордый вызов и похвала одновременно.       — Хороший мальчик, — она озвучивает всё, о чём думает, и этого достаточно, чтобы Годжо сорвался с цепи, чтобы начал трахать её как никогда прежде — быстро, бешено, резко. Чтобы стоны переросли в надсадные крики, чтобы скрипела кровать, царапая паркет.       Чтобы член загонялся до самого основания и чтобы её смазка вперемешку с его предэякулятом текла на простыни, делая их ужасно мокрыми. Утахиме кажется, что она вот-вот потеряет рассудок от чудовищного давления, от того, как сильно пунцовая головка его члена каждый раз больно утыкается в шейку её матки. Он двигается, будто хочет преодолеть это препятствие из тугих мышц и достать до самой матки. И когда давление становится настолько массивным и неумолимым, Утахиме отпускает себя. Она запрокидывает голову, макушкой касаясь матраса и протяжно стонет.       Последний компонент перед завершением марафона, длиною в часы. Годжо отпускает её ноги, опускается на неё всем телом, втрахивая в матрас. Пальцами тянется к её горячему клитору, усиленно ласкает, поддевая ногтем. Утахиме чувствует, что скоро… Очень скоро…       — Можно, малыш. Можно, — упоенно нашептывает Утахиме ему на покрасневшее ухо. Она сама взмокшая, зардевшаяся, уставшая, но контроль свой держит цепко, как и положено женщине с её характером. Возможно, скоро она узнает, что именно за это Годжо её любит. Возможно, очень скоро.       Но до тех пор.       Годжо кончает в неё слишком сильно, обильно и глубоко. Их стоны смешиваются в один протяжный крик, от которого уже стучат по стенам и батареям. Но если бы соседи только знали, как им чертовски, просто до слёз поебать.       Именно так, и никак иначе. Оргазм Утахиме накрывает её аккурат после Годжо. Они одновременно достигают наивысшего пика, и наслаждение, острое, долгожданное, пылкое сотрясает их тела, заставляя прижиматься и покрывать друг друга поцелуями. Им так хорошо, что не передать словами и не показать действиями.       Утахиме чувствует, как её поднимают до небес и резко швыряют обратно. Падение приятное, тягучее, как нега, как Рай. И даже когда она разбивается о землю, содрогаясь в остатках сильного оргазма, — это всё равно Рай.       Именно то, чего ей не хватало всю свою жизнь. Ей не хватало Годжо. Этого тощего придурка, творящего чудеса своими губами, языком и членом. Резкого и шумного Годжо. Пылкого, требовательно и жадного Годжо. Любящего и нежного Годжо. Податливого и на всё готового. Такого разного и такого… её.       И отчего-то ей кажется, что это всё у них очень взаимно. Когда стуки в их стены и батареи прекращаются вместе с их стонами, Утахиме чувствует тяжесть чужого тела и горячее дыхание на своей груди. Они лежат, выжатые и мокрые, на перепачканных простынях, и им так на это всё плевать. Эта идиллия оказывается такой до боли нужной.       — Проклятия на миссиях к тебе и на километр не подойдут, — лениво тянет Годжо, смачно целуя её в шею.       — Почему? — не менее лениво отвечает Утахиме.       — Ты пахнешь мной, — смеётся, щекоча кожу. Тяжелый гул в ушах вперемешку со свистом его дыхания придавливает свинцовой тело к мягкой постели. Не хочется даже в душ бежать. Хочется нежиться в постели, наплевав на всю грязь.       — В смысле потом? — ухмыляется Утахиме, оглаживая его стриженый затылок.       — В смысле спермой.       — Чёрт, Сатору! — Утахиме громко цокает языком и не может удержаться от громкого возмущения. Годжо обязательно быть Годжо даже сейчас, когда они выжаты после крышесносного секса, о котором тот так мечтал. Теперь послушный мальчик Сатору снова выпускает клыки, но Утахиме не против напомнить ему, в чьём он ещё контроле.       — Прости.       — Так вот почему ты вечно кончаешь в меня, — фыркает она, не в силах подавить насмешку. — Это ты меня так оберегаешь.       Его звонкий смех будоражит что-то внутри Утахиме. Ворошит душу и заливает в открытый ров нежное, приятное тепло. Годжо прекрасен. Он прекрасен, когда звонко и искренне смеётся, когда улыбается, когда шутит — пускай даже глупые шутки, — когда защищает и когда любит. Когда целует, ласкает и трахает — он ещё прекраснее.       Секс по истине ещё одна его стихия, в которой он прекрасно себя чувствует. Утахиме не признается, что гордится собой за то, что смогла довести Годжо до оргазма сама. Гордится, что он, кичась выносливостью и громким статусом Сильнейшего, плакал и умолял её дать ему кончить несколько минут назад. Это определённо льстит Утахиме. Улыбка трогает её зацелованные и искусанные губы.       — О чём думаешь? — Годжо перекатывается на бок, позволяя той полноценно вздохнуть.       — О нас.       — И что же ты надумала? — указательным пальцем обводит острые ключицы, сквозь тёплый прищур рассматривая оставленный им беспорядок.       — Что я… Я дорожу нами, — робко кивает, будто сомневается, но в ту же секунду ругает себя за эти сомнения.       — Ты не представляешь, как сильно я сейчас хочу зацеловать тебя за эти слова.       В уверенности этих слов нет сомнений. Годжо цедит твёрдо и громко, как будто действительно хотел их услышать, но никогда не говорил об этом. Тайная мечта, ставшая явью только что. Пережив вереницу долгих лет, окунаясь в предательства и интриги, Годжо научился ценить слова и верить им.       И хотя ему было очень тяжело, его радость от услышанного не находит себе предела. Утахиме смотрит на его лучезарную, широкую улыбку, на горящие от боли и нежности глаза, от того, как ему приятно и одновременно больно это слышать. Приятно, потому что он ждал этих слов. Больно, потому что изначально боялся их. Утахиме знает, она пережила с ним немало кошмарных ночей, в которых они плакали друг другу в плечо, рассказывая о глубоком, надрывном прошлом.       Они вскрывали его, как гнойную рану. Они лечили себя и, наконец, спустя долгое время, пришли к тому, чтобы открыто говорить о своих чувствах.       — Правда? — Утахиме поворачивается лицом к Годжо, подставляя руку под голову. — Ты мне никогда об этом не говорил.       — Хочешь услышать признание? — Годжо придвигается ближе и хитро ухмыляется.       — Хочу, — Утахиме пожимает плечом и прикусывает губу в ожидании ответа.       — Что ж… — Годжо запрокидывает взгляд на потолок, словно что-то обдумывая, а затем выдаёт: быстро, резко, как может только он: –Мне сносит голову от того, какой ты можешь быть. Пару недель назад ты плакала от наших ссор, а потом плакала от того, как тебе хорошо. Ты можешь злиться на меня так же сильно, как и любить. Я знаю, что ты меня любишь. Я чувствую это. Тот день, когда я слёг с высокой температурой, ты не отходила от меня. Терпела моё раздражение, носила горячий лимонад. Была рядом всю ночь, меняла холодные полотенца. Я полюбил тебя в тот день до беспамятства.       Утахиме чувствует, как от каждых слов сжимается грудная клетка и спирает дыхание.       — Я поклялся, что не потеряю тебя. — Годжо прошивает пламенным взглядом. Серьёзность сквозит в его хриплом голосе, оттого Утахиме невольно сглатывает. — Что даже если ты захочешь расстаться — я приму твой выбор, но не перестану стараться вернуть тебя. Я буду рядом на том расстоянии, на котором ты мне разрешишь. Я буду рядом.       — Сатору… — тихо шепчет Утахиме, качнув головой. На глазах выступают маленькие капли слёз — вестники тронутого до глубины задетой души. Через слова Годжо окунает в обжигающую теплоту, заполняя всё пустое пространство собой.       — Я без ума от того, какой ты можешь быть испуганной трусишкой в один момент и волевей, смелой, отважной в другой. Когда дело касается безопасности учеников — ты готова пожертвовать собой ради их защиты. Тебе плевать на собственный страх, их безопасность для тебя важнее. Я без ума от того, какая ты контрастная. Следуешь своей дисциплине, но готова выходить за рамки дозволенного, идти на риски и наперекор. Я могу перечислять всё это до бесконечности, но я всё это говорю к тому, как сильно я завишу от тебя. Знаешь… — Годжо делает паузу, облизывая губы и снисходительно улыбаясь. — Я, кажется, кое-что понял.       — Что? — Утахиме шепчет одними губами и вздрагивает, когда Годжо наклоняется ближе, соприкасаясь лбами.       — Я тебя люблю.       — Что? — переспрашивает та, округляя ошарашенные, почти что испуганные глаза. Чудится, будто ей послышалось; что вот сейчас он скажет что-то другое, и она будет глупо выглядеть от того, как сильно затрепетала, глупо понадеявшись.       Но Годжо повторяет то, что она услышала изначально, комкая все сомнения и выбрасывая их.       — Я люблю тебя.       Вес его слов свинцовый, неподъемный. От него впору сгибаться пополам, как под толстыми бетонными плитами, но Утахиме чувствует одновременно фееричное воодушевление, щемящее в груди до тянущей боли. Хочется плакать.       Хочется плакать, потому что она никогда раньше не слышала таких слов от мужчин, и уж тем более от такого мужчины, как Годжо. От безбашенного, громкого, порой ветряного.       — Я…       В её взгляде читается «я боюсь тебе верить», заточенное в испуг. Утахиме боится обмануться, боится ошпариться, потому что не перенесёт этого. Она не сможет перенести предательство, слишком сильно ушла с головой в эти отношения, слишком сильно прикипела. Ответное «я тоже тебя люблю» застревает в глотке, как острая кость. Царапает гортань до хрипов и сдавленного крика. Утахиме силится проглотить боль вместе со слезами, но не выходит.       Они льются по её щекам, и вот она плачет на плече Годжо под его тихие утешения, под осторожные, тёплые поглаживание по голове и спине.       — Плакса, — ласково шепчет он, ладонью приглаживая её взъерошенные волосы. Голос звучит так губительно нежно, так убаюкивающе, что у Утахиме просто не хватает сил, чтобы обидеться. Годжо чувствует это и продолжает: — Я знаю, моим словам тяжело верить, — он робко целует её возле уха. — Но я прошу тебя: верь мне. Верь мне, потому что я не подведу тебя.       Она не успевает ответить — Годжо не даёт ей и шанса ни возмутиться, ни согласиться. Он прижимает её к себе и целует — тягуче, медленно, нежно, как умеет только он. Как не сможет никто другой, кто бы то ни был. Годжо никого не подпустит.       Утахиме не нужно шептать ответное признание в любви, потому что он это и так знает. Он наблюдал за её действиями сотни раз и в каждом её заботливом касании читалось громкое, яркое «ты мне дорог». В каждом смененном полотенце, когда у него был жар, в каждом поданном горячем чае было нашептанное на ухо, ласковое «я люблю тебя».       Слова не нуждаются в озвучивании, потому что действия давно показали их правоту. Теперь очередь Годжо показать то же самое. Хотя начало уже было положено — он ведь доверился ей в том деле, в котором у неё не было опыта. Лишь голый энтузиазм. Годжо позволил ей исполнить маленькую шалость, порадовать себя, потешить своих демонов и взять контроль над самым могущественным шаманом современности.       Утахиме заставила его млеть, дрожать и плакать, — и это тоже был акт огромного доверия. Годжо доверил ей своё тело, как она доверила и доверяет своё тело ему. Без скользких сомнений, без липкого страха, но с огромным предвкушением, сладко тающем на языке.       Их доверие, их близость и притяжение соткано больше из действий, чем из слов. Годжо знает не понаслышке — ему тяжело верить, но он обещает Утахиме сделать всё возможное, чтобы это ничтожное сомнение разбилось вдребезги и больше никогда не появлялось в их жизни.       Сквозь поцелуй он ещё раз шепчет одними губами:       — Верь мне, — и ещё: — Верь мне.       Заклинает её как мантру. Произносит, как мольбу, пока у Утахиме не остаётся просто иного варианта, кроме как согласиться и поверить.       Она отстраняется, трепещущая, покрасневшая, ещё не отошедшая от прошлого секса, но уже жаждущая ещё.       — Тебе придётся очень постараться, чтобы я тебе поверила, — шепчет она, облизнув зацелованные губы и хитро улыбнувшись. — И я не только про секс. Я про нашу жизнь.       — Что ж, — Годжо наклоняет голову набок, а затем робко целует ту в лоб, в щёку, в нос, в губы. Закрепляет свои слова ласками. — Значит у меня теперь есть мотивация дожить до старости.       Годжо был чертовски прав, когда сказал, что Утахиме его любит. Зрил в самый корень. Она себе боится признаться, но это чувство густится в груди, подгоняет сердце и кружит и без того грузную голову.       Она действительно его любит — этого громко придурка с огромным самомнением, шумного и высокомерного, раздражающего, но такого уже родного. Она любит его всего — от ненавистных черт до трепетно обожаемых. Она любит его за верность словам, несмотря на свою ветреность. Она любит его за то, что он рядом и за то, что готов убить ради неё и для неё. За то, что защищает и за то, что успокаивает её, раздраконенную и взъерошенную. Успокаивает, как может. Старается изо всех сил, и Утахиме чувствует в каждой такой попытке острое желание не потерять её.       Как будто он тоже этого не переживёт.       Поэтому Утахиме делает самый отчаянный шаг, на который только способна — верит этому тощему придурку. Любит этого тощего придурка.       Верит и любит Годжо Сатору.