Где-то вне дворцов

Вечер. Лёгкий прохладный ветерок, светло-сиреневое небо, на котором лишь иногда проплывают облака в сомнительных формах и пролетают чёрные птицы, чей силуэт опознать невозможно с такого расстояния. Сынмин тяжело вздыхает. Под ногами хрустят хрупкие, тонкие и влажные ветки, проминается земля, видимо, ещё не совсем восстановленная после долгих дождей. Среди зарослей мха он лишь периодически может разглядеть маленький грибочек, который прячется от окружающего мира, и так надеяться постоять ещё несколько дней. Пахнет сыростью. Пахнет лесом и чем-то живым. Пахнет невозможностью вернуться обратно. Он сбежал: вместо вечерней трапезы за королевским столом он выбрал открыть окно, прыгнуть вниз с внушительного расстояния и побежать в сторону леса, где до этого смог рассмотреть удачный проход в неизвестное, но такое манящее место. И всё, что у него теперь есть, это трава, мох и грибы, которые он явно не станет есть в сыром виде. Отравление было худшим вариантом смерти в лесу. Какую-то еду и средства для выживания он с собой не стал брать. Если бы он попытался набрать себе небольшой сухпаёк хотя бы из сухариков и сухофруктов, ему пришлось бы пробираться на кухню поздно ночью, что могло бы обернуться домашним арестом под надзором. Если бы он попытался взять с собой спички, ему пришлось бы пробираться в кладовую, где всегда сидит уже старая и уставшая глухая горничная, которая постоянно просит ей всё писать на бумажке и отвратительно кричит из-за того, что не слышит, насколько громко она говорит. Поэтому его единственным вариантом на выживание было выбраться в небольшую деревню, прикинуться потерявшимся, замёрзшим мальчиком и переночевать в маленькой холодной избушке. Интересно, как бы он отнёсся к деревянным стенам и хрупким потолкам, когда всю жизнь жил на мягких простынях и в тепле? Ну, Сынмин не из дешёвых. Как бы он ни пытался сбежать от своей семьи на свободу, он всё равно с гордостью носил свою фамилию и хвастался перед проходящими мимо маленькими детьми, на чьих спинах лежали тяжёлые мешки: они уже с ранних лет работали в полях или учились вышивать у своих матерей, которые сидели дома и готовили похлёбку из попавшихся под руку овощей, даже не добавляя дорого мяса. Его попросту не было в таких семьях. В Сынмине не было сочувствия. Точнее, оно было, но проявлять он его особо не умел. Именно поэтому, наверное, он также не сочувствовал родителям, которые будут разыскивать его до конца своих лет. Что поделать? Они сами нарекли себя на это своими запретами. И теперь он идёт, идёт, идёт, идёт... Идёт всё это время, пока не встречает лучик света. Дальше Сынмин срывается на бег, ломает ветки и расталкивает в стороны колючие ветки деревьев и сосен, размахивает руками в разные стороны и наконец-то пробивается на поляну. Точнее, на конец склона, который ведёт на холм, где определённо должна быть поляна с хорошим обзором. Сложнее, чем просто поляна, но точнее, чем просто поляна. Он любил описывать вещи сложнее, чем они могли бы являться. Он любил делать свою жизнь сложнее. Наверх он карабкается без особого труда, потому что физическая подготовка никогда ему не изменяла: сильные ноги действительно помогают, когда ты должен цепляться за короткие травинки. Наверху, к слову, его ждали цветы, самые пушистые, мягкие и самые яркие среди этого грустного леса, идеальный обзор на речку, протекающую сквозь его дворец, откуда раньше он не смел выбираться, и сквозь деревни, в которые он так хотел сейчас попасть. С другой стороны ему открывается вид на конюшню, на прилавки, и Сынмин осознаёт, что это... Ещё один дворец. Дальше он оступается. Мелкий камушек случайно попадает ему под каблук, раньше натёртый до блеска (но после пробежки по мху безумно грязный) и с такой же стремительной скоростью, как только что он бежал на холм, ему приходится лететь с горы, собирая каждую пылинку, каждую травинку, каждый небольшой кусочек сена, который падал с тележек, и натыкаться на каждый камень до определённо болезненных синяков. Ну, или там целая гематома. Падал он совсем недолго. После того как обрыв закончился, прокатился ещё пару метров и наткнулся на что-то липкое. Сынмин приподнялся, с отвращением начал отряхивать одежду и натягивать белую блузку вперёд, чтобы разглядеть субстанцию у него на спине. Может, даже получится опознать, если ему хватит его знаний. – Эй, ты убил Альфреда. Он точно обидится. Ну, когда окажется на небесах. – Сынмин вздрогнул. Он медленно обернулся, совершенно испуганный и непонимающий, что происходит. Дальше он мог лишь отползать в сторону с таким выражением лица, будто бы перед ним сидит демон, а не человек. Он никогда раньше не сталкивался с кем-то настолько красивым. Да, это мог быть самый простой мальчик, один из тех, кто носит на себе тяжёлые мешки, но человек перед ним явно не являлся каким-то простым или... Нищим. Возможно, даже гораздо богаче, чем он. – А... Ты кто?? – Сынмин всё же с трудом сглатывает и подползает чуть ближе, присев на колени. Он до сих пор отряхивает одежду, поправляет перчатки на руках (пока что он не заметил, что потерял где-то ещё одну перчатку), старается выровнять воротник без зеркала, который обычно ему укладывают слуги или даже родители. Ему не приходилось так сильно заботиться о своём образе, пусть он и любил подбирать разные одёжки и в детстве переодевал куклы рыцарей в пышные розовые платья с коронкой. – Я раньше не видел таких, как ты. – Я тоже раньше не видел таких.. Невежественных, как ты! – Внезапно прикрикнул парень перед ним, пальцем указывая на труп маленького муравья, которого, по всей видимости, звали тем самым Альфредом. Возможно, у него всё ещё подёргивались лапки, и он мог подавать признаки жизни, но парень явно не спешил его спасать и как-то помогать ему. А как он спасёт муравья? Дай бог спасти королевскую кошку, которая задыхается собственной шерстью уже порядка нескольких часов, а тут это настолько мелочный муравей. – Разве нормальные люди врываются на королевскую территорию, убивают невинных муравьев своим телом и начинают расспрашивать людей о том, кем они являются на чужой территории? – Это... Это действительно королевская территория? Я не ошибся? – Сынмин оглядывается с большим удивлением, замечая, как перед ним возвышается просто огромный дворец. Больше, чем он видел в книжках! Большие, круглые окна с витражами, острые, узкие башни, на одну из которых уже наткнулась ворона и просто ждёт свой черёд, чтобы сгнить там. Он уверен, что если будет разглядывать дворец чуть больше, то заметит какой-то исторический смысл в рельефах и явно мастерской резьбе. Это... Изящно, как в огромных и толстых книгах, про которые он думал минуту назад и которые он бесконечными часами листает в библиотеке, но горло сжимает так, будто его обматывают проволокой. Становится даже страшно. Тяжело думать про дворец в таком положении. Почему из всех возможных вариантов он упал именно около дворца? – Простите, пожалуйста, господин, эм... Я, в общем-то, попал сюда по совершенной случайности. И вашего Альфреда я убил случайно, я никогда не преследую цели убивать невинных и... – Да это не столь важно. – Отмахнулся парень, поправляя накинутый на него сверху чёрный пиджак, а также перекладывая зонтик в другую руку, которым всё это время прикрывался от несуществующей опасности. Дождя сегодня не было, солнце не светило, вроде как дворец держался крепко, на него не могли обваливаться каменные куски. Да и зонт не выдержал бы... – Жизнь Альфреда была такой же скучной и быстрой, как и жизнь каждого человека, которого я только знаю. Даже жизнь той птицы, которая случайно наткнулась на одну из башен нашего дворца. Как же быстро может настигать смерть невинных людей... – А? Ты о чём? – Сынмин присел чуть ближе: ему не разрешали, но он чувствовал, что его как минимум не собираются прогонять. И он сам не хотел далеко уходить, когда мог рассматривать необычный для него воротник (воротники такого типа явно не использовались у него в семье, потому что он даже не мог дать определение и наименование этому) белую рубашку, чужие длинные чёрные волосы, румянец на щеках, бледную кожу, а самое главное... Чёрные ногти. Такое вообще возможно? – Они же ведь не люди. – Ну, во-первых, молодой человек, у них тоже есть душа и сердце. Альфред, по крайней мере, не кусал меня за ноги. – Он снова убрал чёрный зонт в другую руку, неловко прикрываясь от внезапного гостя, будто бы мог что-то скрывать. Либо же он просто смущается своего поникшего взгляда, который заметен только спустя несколько секунд. Интересно, он всегда такой человек или только тогда, когда убивают его любимого муравья? – А во-вторых, сегодня смерть забрала моих родителей. Они были самыми невинными людьми, которых я знал. Они никогда не воевали, они никогда не заставляли людей умирать по чужой воле. Они были воспитаны и научены, что каждый в этом мире когда-то умрёт, и что каждая личность должна прожить свою полноценную жизнь. А сейчас королевский трон полностью опустел. Там лежит корона, стоит толпа охранников в чёрном, и я даже не смог увидеть их в последний раз. Это... Так или иначе, ломает. – Оу, мне.. Мне очень жаль это слышать. Я не знаю, что стал бы делать, если мои родители погибли так.. Внезапно. Они чем-то болели или просто?.. – Сынмин даже не знал, как продолжить. Впервые за всё это время он почувствовал чувство вины перед родителями, и.. Сочувствие. А что, если у его матери слабое сердце и она просто упадёт от шока замертво? Или повеситься в подсобке? Там и недалеко до того, что отец застрелится от шока. – Это разве важно? Всё равно смерть. Но они болели, хотя прогнозы от врачей были относительно хорошие. Завтра хотели попробовать новый метод лечения, а сегодня у них утром за столом прихватило сердце, и они упали лицом в тарелку. Кстати, я Хан Хёнджун. – Хёнджун, который удосужился представиться в середине диалога, посмотрел на своего собеседника грустными глазами. Наверное, ему некому было высказаться с самого утра, а сейчас уже самый-самый вечер. Редко слушают сыновей в королевских семьях, и об этом знали многие. Они ведь должны быть стойкими мужчинами, такими же стойкими, как и воротники у блузки с кружевами. Название всё ещё смешное. – Отец завещал мне свою корону. Он на крови поклялся, что вся власть перейдёт ко мне. Обещал, что как только его не станет, я первым делом сяду на его трон и буду возглавлять огромные армии. Но этого не произойдёт. Никогда в моей жизни. – Почему? Если он даже давал какую-то клятву, и это точно должно быть сохранено в письменном виде... Неужели ты сам отказываешься от возможности возглавлять королевство? Я думаю, что ты мог бы отлично разобраться! Как минимум с тем фактом, что ты очень милосерден, ты становишься прекрасным принцем. Не каждый будет сочувствовать муравьям. – Сынмин хихикнул, но Хёнджун нахмурился от его глупых шуток. – Прости, прости. Я правда удивлён. А я, кстати, О Сынмин. – О? Я слышал твою фамилию раньше. Отец мне говорил о твоём семействе, но в подробности вдаваться он не стал. Вечно хранит какую-то тайну. – Хёнджун залез в карман пиджака длинными пальцами, достал оттуда небольшую сложенную бумажку и развернул её, показывая Сынмину фотографию в отвратительном качестве, которая местами была дорисована красками. Дорисовал Хёнджун её самостоятельно, потому что оставил маленькую подпись в виде отпечатка пальца прямо у себя на груди. Тревожное зрелище. – Блондин около моего отца — это мой брат. Ли Джуён. – Он... Старше тебя, поэтому дворец должен перейти в его руки? Но как тогда отец завещал это всё тебе? Хёнджун покачал головой, провёл пальцем по фотографии несколько раз и снова сложил её в том же порядке, спрятав в карман. – Он младше меня на год. Он глупый, он жестокий. Он хочет устраивать кровопролитные войны, ему не нравится разбираться с серьёзными проблемами, однако в нашей семье всегда было правило. На трон может войти только тот, у кого уже... Ну, было. Понимаешь? Традиция пришла к нам через несколько поколений, а поменять её никто не решается, лишь бы сохранить память и честь к тем людям. – Нет? – Он удивлённо уставился на Хёнджуна, даже боясь предположить, что именно должно произойти с сыновьями именно этой королевской семьи, чтобы взять власть в свои руки. Дело всегда было понятное, что для нормального правления нужно быть серьёзным человеком, нужно достигнуть определённого возраста, нужно хоть немножко разбираться в происходящих делах в королевстве, но... – Что ты имеешь в виду? – Лишиться девственности, О Сынмин. – Оу. – Сынмин отодвинулся немного дальше, как будто между ними образовался барьер. – А ты?.. – Да понятное же дело, что со мной не так!! И я особо не горю желанием, знаешь ли! Дело в том, что все женщины нашего королевства и все деревенские.. Бабы сбегаются именно к нему в постель, из-за чего он уже с каждой! А я всю свою жизнь сижу, подкармливаю муравьев и читаю книжки в библиотеке! Именно поэтому я никого не привлекаю.. Пока он тренируется над тем, чтобы завязывать корсет после по-особенному тяжёлой ночи, я даже вдохнуть в нем не могу. Наверное, у него просто талия узкая, отвратительный блондин. – Хёнджун кинул зонтик в сторону, прижал к себе колени руками и зарылся в них, тихо всхлипывая. Мужчины не плачут, особенно принцы. Обычно они никогда не плачут, обычно они никогда не говорят, что им плохо, обычно они никогда не жалуются на свои проблемы, на свою физическую и на свою моральную боль тоже. Кто вообще знает, кто такие мужчины в мире? Но Хёнджун, сидящий перед Сынмином.. Не такой мужчина. Он даже больше подходит на роль принцессы, которая сидит в заточённом замке и плачет над принцем на белом коне. – Извините за невежество заранее, принц. – Сынмин осторожно тянется к нему и медленно проводит руками по плечам, дальше уже не сдерживается и прижимает его к груди, из-за чего Хёнджун начинает плакать ещё громче, пытаясь заглушить рыдания в чужой блузке. Им запрещено было заниматься подобным, потому что они всё-таки принцы, но выбирать Хёнджуну сейчас не хотелось от слова совсем. – Ты ведь тоже.. Королевской крови, О Сынмин. Тебе же тоже нельзя обниматься со мной. Твоя фамилия известна, особенно в моем дворце, и я не уверен, что тебя помилуют. – Он сжимает блузку, впиваясь ногтями. Сынмин тёплый, по крайней мере, на данный момент он не настолько холодный, как все родственники Хёнджуна под землёй и жестокий брат. – Тебя ведь тоже потом накажут. Ладно если меня кто-то заметит, но если заметят тебя? – Я сбежал. – Резко оборвал Сынмин, поглаживая Хёнджуна по спине, ощущая приятную ткань пиджака под пальцами. Иностранный и дорогой материал. – Потому что мне самому надоело жить в бесконечных правилах без друзей и без чувства свободы. Надоело брать ответственность за то, что я просто родился.. Таким. Я люблю ощущение безопасности и богатства, но ощущение ответственности? Ни за что. Можешь осуждать меня. Хёнджун медленно, с дрожащими руками и губами отстранился от него, положив руки на плечи и просто смотря стеклянными глазами на невозмутимого, серьёзно настроенного Сынмина, который в свою очередь сжимал его ладони в своих. – А можно мне будет убежать вместе с тобой? Я не уверен, что хочу оставаться именно здесь и так.. – Можно. Я тоже не уверен, хочу ли я оставлять тебя здесь и... И так.