Death bloom

— ...а мои умрут, — сетуешь под нос, смотря на чужую коллекцию. — Ты правда считаешь, что их контролируешь ты, а не наоборот? — поднимаешь вызывающий, но всё же осторожный взгляд к собеседнику. На его лице проскальзывает не раздражение, а даже ярость. Но ты уже не боишься его гнева. Тебе уже пустили кровь, которая густой липкой плёнкой застыла на коже. Шея свербит — он даже не смог довести дело до конца, лишь оставил ноющую рваную рану своими затупленными садовыми ножницами. Он молчит, долго молчит, и ты считываешь это за сигнал: продолжай. — Ты подстраиваешь под них свой распорядок. И бюджет. Полив, лампы, горшки, удобрения... Ты тратишь на них и так немногочисленные деньги. И всё же считаешь, что владеешь ими. Про растения ли до сих пор речь? — А что если я скажу, что и так хочу умереть? Посчитаешь ли ты моё убийство в свою пользу? Принесёт ли оно тебе удовольствие? — И не страшно? — обрывает холодный голос. Взгляд пустой. Вся его суть источает угрозу. — Страшно, — отворачиваешься обратно к зелени, потому что тебе и вправду страшно. Он в любой момент может закончить начатое. Это будет больно. А боль — это страшно. — Но хотя бы прямо сейчас мне не нужно выгрызать себе место в мире. Ты ведь понимаешь. У тебя тоже болит голова о выживании. Собственном и подопечных, ради процветания которых тоже нужно горбатиться. Он уходит из поля твоего зрения, за спину. Кипит чайник. Комнату наполняет ароматом трав. Вздрагиваешь, когда перед лицом оказывается кружка. — Пей, — безоговорочно. Пьёшь. Потому что какая вообще разница? Терпко, горько, слегка медово. Горячее пойло обволакивает рот и рассудок. Может, ты надумываешь, но тревога вдруг куда-то уходит спустя всего пару минут. — Мне не нравится влиять на своё сознание подобными вещами... А ты в этом явно преуспел. Почему ты бежишь от себя? Он поставил стул рядом, уселся с чашкой в руках. Его осанка стала заметно более расслабленной, чем прежде. — Потому что иначе ты бы уже остывала. Сердце вздрагивает, но тут же восстанавливает прежний, замедленный ритм. Может, не так уж и плох этот отвар. — Сколько? — спрашиваешь, вновь обращаясь к растениям. — Недостаточно. Хмыкаешь. Тебе нечего добавить. Тогда добавляет он: — Какой нравится? С недоумением хмуришься на собеседника. Теперь уже он смотрит на свою коллекцию. Понятливо киваешь и оглядываешь каждый цветок. — Олеандр. Не успеваешь пояснить выбор, потому что вдруг чувствуешь на себе пронзительный взгляд, пригвождающий к месту не тело, но разум. — Опрометчиво держать ядовитые растения в таком маленьком помещении. Но ты же делаешь это специально, — не спрашиваешь. Утверждаешь. — Наказанием будет отпустить тебя. Резкая смена темы напрягает даже затуманенный ум. И ты вдруг понимаешь: он, вообще-то, прав. Киваешь, но не поворачиваешься в его сторону. Ты больше не сможешь вернуться к прежней жизни. Ты воспользуешься собственными запасами того же олеандра, если вдруг тебя сейчас отпустят. Прогонят. — Но ты же не отпустишь. Надо же — усмехается. Глухо. Печально. С десяток минут вы сидите в тишине, каждый в своих думах. — Тогда награди уже... — тихо надрываешь молчание, моля почти беззвучно, глядя прямо в синеву потухших глаз. Допивает чай. Моет посуду. Срывает с десяток листьев олеандра и подносит к твоему рту. Послушно съедаешь каждый, не обращая внимания на горечь и осознание последствий. Он наблюдает, как с каждым часом твоё сердце бьётся всё медленнее; как твой разум теряется; как твоё тело становится всё непослушнее и в итоге отказывается подчиняться окончательно. Тогда он высвобождает тебя и переносит на постель, комфорт которой ты уже не способна оценить. Он потрошит тебя на живую, но ты уже почти не чувствуешь боли. Ты успеваешь лишь попросить напоследок: — Не дай им умереть. И называешь свой адрес. Тебе уже не суждено услышать, как он даёт обещание. Не суждено увидеть, как твоя коллекция становится частью его собственной. Не суждено узнать, что твои кости и кровь стали подкормкой паре олеандров.